Анастасия Алейникова - Колебания

А «НВЛ» между тем, по-прежнему существуя себе же в убыток, едва покрывая расходы, не принося никакой прибыли, стало самым обыкновенным мелким издательством, ниже среднего по рейтингам популярности у читателей — и это несмотря на то, что Фатин как раз таки основной массе читателей угодить и стремился.

*

В квартире, где он по-прежнему жил с женой, — и жил в удивительном согласии, объяснить которое, пожалуй, можно было лишь тем, что два подлеца, встретившись, мгновенно узнали и почувствовали друг в друге нечто родное и близкое и потому словно негласно договорились жить мирно под одной крышей, занимаясь каждый своим делом и ища каждый своей выгоды, пока один не мешает другому, — много лет висел портрет отца.

Юрий Владимирович, уже немолодой, с проседью в тёмно-каштановых мягких волосах, с глубокими линиями складок с двух сторон ото рта, сложил губы в печальную и недоверчивую улыбку, а во взгляде его читалось невыразимое и не находящее разрешения страдание и будто бы скрытая борьба. Когда художник, друг его ещё со студенчества, более десяти лет назад рисовал тот портрет, он повторял то и дело: «Юра, я будто рисую для надгробия, прости Господи. Улыбнись, пожалуйста, будь так добр», но улыбка никак не выходила, и портрет получился мрачным. «Ну, действительно ведь! Подойдёт разве что для кладбища», — говорил, шутя в привычном для них тоне, друг, — но Юрию Владимировичу портрет был как-то особенно дорог и очень нравился. Он смотрел на него и видел вроде как собственную душу — полную не тоски, не болезненной меланхолии, но, как ему самому казалось, глубоких, трудных переживаний.

В один из ноябрьских вечеров, придя с работы домой и попав по пути под дождь, Фатин-младший с ненавистью поглядел вдруг на этот портрет ещё из коридора, а затем решительно подошёл к нему, не раздевшись даже, снял со стены, пронёс через две комнаты и заткнул на верхнюю полку кладовки, куда тот едва поместился, уродливо и криво торча одним углом.

С того самого дня дела у издательства будто бы пошли в гору; количество присылаемых рукописей ещё увеличилось, а вместе с тем одновременно увеличилось и количество издаваемых романов, которые стали продаваться вдруг более активно, и количество бумаг в красной урне, — и обоим этим факторам Фатин был одинаково рад.

Женя исчезла из жизни Максима и «НВЛ», не напоминая о себе более ни словом, ни делом. Скучал ли он по ней, вспоминал ли? О, это трудно сказать. Казалось, он сумел примириться с этим в один миг, будто другого исхода и не ожидал. Главным образом Максим концентрировался на одной только мысли — то, что она ушла первая, избавляет его от необходимости всё-таки дописать однажды начатое им уже три тысячи раз заявление. Однако всяческая радость угасла в нём, и ничто не представляло ни малейшего интереса.

Прежде было у Максима одно развлечение: он однажды решил, что в цитадели зла оказался не просто так, что ему следует по мере возможности творить в ней добро. Так, регулярно Максим предлагал к публикации наиболее талантливых и интересных авторов, вновь и вновь получая отказ, но не прекращая попыток. Фатин удивлял его снова и снова: с завидным упорством он отвергал совершенно все хорошие тексты, будто действительно был способен интуитивно угадывать их, отличая от остальных. Лишь единственный раз улыбнулась Максиму удача — с текстом Яны, — и это вселило в него надежду, показалось знаком, что он всё делает правильно.

Теперь же Максим перестал заниматься и этим. Зимние дни тянулись, серые и бесконечные, сливаясь в один, и он не задумывался над тем, чем заняты его вечера или отчего он оказался вдруг у Романа, — Максим словно катился вниз, всё дальше и дальше в пропасть, чувствуя это, но не находя в себе сил остановиться. Он приходил на работу, садился за стол, смотрел в окно, потом перебирал стопки листов, обедал, затем вновь смотрел в окно и перебирал стопки листов. Текст, напечатанный на них, Максим почти и не различал. Буковки все сливались и казались полнейшей околесицей. Нервы его уже были совсем расстроены. Бессильное недовольство собой, неясное, неочевидное, принимающее форму перманентного беспокойства и едкой тоски, росло изо дня в день, Долгая тяжёлая зима подкрепляла это, оставляя, как и всегда, следы на душе, будто на стекле, которое к весне всё покрывается мутными разводами.

Каждый день он обещал себе всё изменить, — точнее, что-то изменить, — но не в силах был даже пошевелиться. Максим не мог понять, чем объясняется такая его беспомощность, потерянность, почему не может он взять себя в руки, и иногда начинал искать ответы в своём прошлом, но мысли его разбегались, спутанные, и он чувствовал себя рыбой в сетке, которая вроде бы ещё в воде, но с которой что-то уже не так: она не понимает, что, и хочет плыть дальше, как и всегда, но почему-то не может, а лишь тычется в жёсткие странные штуки, которые не пускают её.