Джоди Пиколт - Новое сердце [litres]

– Осталось недолго, – сказала врач в тот последний день, мягкой мочалкой стирая гель с моего живота.

– Легко вам говорить, – отозвалась я. – Вам не надо бегать на восьмом месяце за семилетней озорницей.

– Это мы уже проходили, – улыбнулась она, протягивая мне распечатку с изображением личика ребенка.

Взглянув на него, я затаила дыхание – настолько этот новый младенец был похож на Курта и совершенно не похож на меня или Элизабет. У ребенка были широко расставленные глаза, ямочки на щеках, как у Курта, заостренный подбородок. Я положила снимок в сумку, чтобы потом показать мужу, и поехала домой.

Улица, перекрестная с моей, была вся забита машинами. Я подумала, что дело в ремонте: в округе заново асфальтировали дороги. Автомобили выстроились в очередь и еле ползли, люди в них слушали радио. Минут через пять я начала волноваться. В тот день Курт был на дежурстве и рано пошел на ланч, чтобы я могла съездить на обследование, оставив Элизабет с ним. Если бы я не попала вскоре домой, он опоздал бы на службу.

– Слава богу, – сказала я, когда поток машин начал медленно двигаться.

Но, подъехав ближе, я увидела знаки объезда, установленные в конце моего квартала, и стоящие поперек улицы полицейские автомобили. У меня упало сердце. Так бывает, когда видишь мчащуюся в сторону твоего дома пожарную машину.

Движение регулировал офицер Роджер, немного мне знакомый.

Я опустила стекло:

– Я здесь живу, мой муж Курт Ни…

Не успела я договорить, как у него окаменело лицо, и я поняла: что-то случилось. Я видела то же выражение на лице Курта, когда он сказал мне, что мой первый муж погиб в автокатастрофе.

Я отстегнула ремень безопасности и неуклюже выбралась из машины.

– Где она? – прокричала я, не заглушив двигателя. – Где Элизабет?

– Джун, – сказал Роджер, крепко обняв меня одной рукой, – пойдем со мной.

Он повел меня к дому, и я наконец увидела то, что невозможно было разглядеть от перекрестка: праздничное мелькание огней патрульных машин, открытые кареты «скорой помощи». Дверь в мой дом была распахнута. Какой-то офицер держал на руках нашу собаку. Увидев меня, Дадли бешено залаял.

– Элизабет! – истошно закричала я и, оттолкнув Роджера, насколько позволяли силы, побежала вперед. – Элизабет!

Передо мной кто-то вырос словно из-под земли, и у меня перехватило дух. Это был шеф полиции Ирвин.

– Джун, – тихо произнес он, – сюда.

Я набросилась на него – царапалась, лягалась, умоляла. Наверное, думала, что тогда не услышу то, что он собирался мне сказать.

– Элизабет? – прошептала я.

– В нее стреляли, Джун.

Я ждала, когда он скажет: «С ней все будет хорошо», но он не сказал. Позже я вспомню, что он плакал.

– Пустите меня! – рыдала я.

– Есть кое-что еще, – добавил Ирвин, и я увидела, как двое парамедиков везут Курта на носилках. У него было белое обескровленное лицо, а самодельная повязка на животе вся пропитана кровью.

Я взяла Курта за руку, и он повернул ко мне голову, глядя на меня остекленевшими глазами.

– Я сожалею, – выдавил он из себя. – Очень сожалею.

– Что случилось? – в исступлении вскрикнула я. – О чем сожалеешь? Что с ней?

– Мэм, – сказал парамедик, – нам надо отвезти его в больницу.

Другой парамедик отстранил меня, и я смотрела, как они увозят Курта.

Ирвин направился со мной ко второй «скорой», произнося по пути слова, казавшиеся мне твердыми и прямоугольными, как кирпичи. Эти слова складывались в предложения, из которых воздвигалась стена между привычной для меня жизнью и той, что мне придется теперь вести. «Курт сделал заявление… он застал плотника, который пытался изнасиловать Элизабет… началась борьба… прозвучали выстрелы… Элизабет попалась на пути».

«Элизабет, – говорила я, когда она ходила за мной по пятам на нашей тесной кухне, а я готовила ужин, – не путайся под ногами».

«Элизабет, мы с папой пытаемся поговорить».

«Элизабет, не сейчас».

Никогда.

Мое тело стало ватным, в голове шумело, когда Ирвин подводил меня к «скорой».

– Это мать, – сказал он парамедику, вышедшему вперед.

На носилках внутри салона лежало маленькое тело, укрытое толстым серым одеялом. Дрожа, я отодвинула его край – и у меня подкосились колени; если бы не Ирвин, я бы упала.

У Элизабет был вид спящего ребенка. Руки вытянуты вдоль тела, щеки румяные.

Они ошиблись, вот и все.

Я склонилась над носилками, притронулась к ее лицу. Кожа была еще теплой.

– Элизабет, – прошептала я, как обычно делала, чтобы разбудить ее в школу. – Элизабет, пора вставать.