Эдуард Веркин - Мертвец [litres]

Отличная перспектива – провожать Катьку вместе с Упырём.

Но делать нечего, пошли провожать. На полпути нас догнал отец Катьки на лошади. У них лошадь есть. Такая, широкого профиля – и огород вспахать, и за грибами сгонять, и для души. Катька тоже иногда катается, она неплохо ездит, я видел.

– Как отец? – спросил у меня Родионов-старший.

– Нормально, – ответил я.

– Передавай ему привет. – Катерина, ты вообще ещё погуляешь, или домой?

– Домой, па. Только я пешком.

Родионов кивнул и погрохотал в сторону Кирпичного.

Раньше там жили ещё люди, несколько семей, но теперь они переехали, а Родионов скупил все брошенные дома и земли, так что теперь их семейство стало владеть таким довольно большим хутором. Целый собственный хутор! Второй старший братец Родионовой предлагал переименовать Кирпичный в Родионовку, обнести забором и устроить настоящее имение. А чего, это вполне. Пруды там есть, сады там есть, старые дома можно снести. Везёт Катьке.

– У нас лошади не было, – сказал Упырь, – у нас крокодил жил. В таком большом аквариуме. А потом он выскочил и напал на тётю Люсю, экономку. Пришлось в зоопарк отдать.

Я хотел сострить, хотел спросить: «Тётю Люсю сдать?» – но решил, что не стоит. Поэтому я промолчал.

– А в другом городе у нас жил броненосец. Это такой смешной зверь, похожий на свинью. Папа говорит, что броненосцы улучшают атмосферу, у них на работе тоже всегда броненосца держали, а маме он не нравился. А сам броненосец очень интересный, он если пугается, то сворачивается в мяч, как для боулинга. Папа у меня в боулинг здорово играет, они на работе устраивали всегда раньше чемпионаты, и папа всегда побеждал…

Я слушал. Вернее, не слушал, а так, скользил в сантиметре от этого рассказа, цепляясь порой за колючки – боулинг, дайвинг, кроу-киллеров. Интересно, кто такие эти кроу-киллеры? Убийцы какие-то…

Катька тоже была рассеянна, шагала, думала о чём-то, Упыря не слушала. Так что получалось, что он рассказывал будто сам себе.

Показался Кирпичный, и Катька сказала:

– Ну всё, дальше я сама.

Мы остановились.

– Сами-то до дому дойдёте? – насмешливо спросила она.

– Дойдём, – пообещал я.

– Ну, давайте. – Катька сунула руки в карманы и пошагала к своим владениям.

Возвращались мы почти в темноте и молча. Разошлись на перекрестке, Упырь побежал к себе за мост, а я к себе пошёл. Очень хотелось поговорить с матерью, поругаться, поорать хорошенько. Вообще, мне хотелось и хуже сделать, так, чтобы ей больно стало.

Но ничего не получилось. Горел свет. В большом доме на кухне сидели мать и Сенька. Они о чём-то разговаривали, и мать смеялась. Я не стал к ним заходить, потихоньку пробрался к себе. Достал свечку, отгородился листом картонки – чтобы не очень отсвечивало и стал писать.

Я писал долго и исписал две страницы такими словами, которых не стоило оставлять на бумаге и не стоило произносить. Но страницы я эти не вырвал, а, наоборот, поставил дату и точное время. Потом прочитаю. Кстати, вполне может быть, эти две страницы будут мне полезны, потому что тут я от души всё написал. Говорят, что от таких слов должны сгущаться негативные энергетические поля, а ничего не сгустилось, и дыр в бумаге не проело, не кислота.

Наш город – самое скучное место на планете. Тут никогда ничего не происходит. Последнее интересное событие – крушение поезда. То есть двух. Два товарняка лоб в лоб, всё перевернулось в три этажа ростом.

И всё. Больше ничего.

Метеорит вот только. Но на самом деле нет никакого метеорита. А если и был когда-то, то его давно нашли. Некоторые считают, что метеорит это не метеорит, а корабль пришельцев, об этом я говорил. Пришельцы приземлились и теперь ждут своего часа, чтобы потом вылезти из глубин, ну и всех нас тут поработить.

Когда нас поработят, тогда город наш, наверное, прославится. А так…

Так одни поезда, справа налево, слева направо, ночью гудят. От Вырвиглазова дома до железной дороги недалеко, это будит в нём уезжальные настроения. Вообще Вырвиглаз – типичный такой уезжальщик, сидит на крылечке, смотрит на составы и ноет о том, что в такой дыре не жизнь, а загнивание. Что ничего у нас нет, что всё тоскливо, что никаких перспектив, что он хочет поскорее дожить до восемнадцати, чтобы пойти в армейку. И сюда он уже не вернётся – или на контракт останется, или в Питер двинет, там вся жизнь настоящая…

Я его не разочаровываю. Я ему не говорю, что его скорее всего ни в какую армию не возьмут – там и без того дураков хоть отбавляй. И дальнобойщиком он не устроится – медкомиссию ему не пройти ни в какую, права не дадут. А возьмут его на пилораму. И будет он там пилить и пилить, а потом лес кончится, и он уже не будет пилить…