Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

— Я как раз собиралась уходить, — сказала мисс Стейн. Она направилась к двери, но Вдруг в раздумье остановилась. — Мисс Уолкер, — она удивленно подняла брови. — Фрэн Уолкер?

— Да.

— Не та ли…

— Та самая, — торопливо произнес Берт. — Свидетельница обвинения и мой хороший друг.

Последовало молчание. Он был уверен, что мисс Стейн пытается сейчас связать концы с концами, но на этот раз у нее, конечно, ничего не получится, ничего она не выудит, как бы ни старалась. Впрочем, его мысли занимало совсем другое. Он думал о том, какой молодой, неловкой и беспомощной кажется Фрэн рядом с этой женщиной, которая даст фору многим мужчинам.

Мисс Стейн попрощалась:

— Ну, до свидания, — и вышла. Из коридора донесся стук ее каблуков.

Берт сел и прислушался к удаляющимся шагам. Фрэн спросила:

— Почему ты не сказал, что мы обручены?

Он ответил:

— Не знаю. Сам не знаю.

Он был раздражен. Фрэн выглядела огорченной, и это раздражало его еще больше. Боже, вечно она недовольна. Не одним, так другим. Печальная, ревнивая, страстная, обиженная. Вечно у нее какие-то эмоции. На этот раз мучается раскаянием. «Не знаю, Берт… Что теперь будет… Мне так жалко Гая… Зачем только я это сделала, Берт… Зачем ты посоветовал мне это сделать… Это ужасное Большое жюри, все эти мужчины, которых я даже не знаю, кроме мистера Поука из банка, глазели на меня, и мне приходилось отвечать на их бесконечные вопросы, и доктор Келси был там и все время смотрел на меня, как на какое-то ничтожество, и даже коронер, доктор Питерфорд, — он иногда заходит к нам в больницу, но я его почти совсем не знаю, живет он далеко, где-то в бухте Пиратов, — и он тоже смотрел на меня, как на мразь… Берт, Берт… Берт… Я ничего не понимаю. Сначала ты советуешь мне идти к Ларсону, а потом сам становишься адвокатом Гая, и я просто не понимаю… Я совсем запуталась».

Она заплакала. Стояла и лила слезы, уткнувшись в носовой платок. Берт встал и обнял ее за плечи.

— Ну, успокойся… успокойся… Гай сам попросил меня. Независимо от того, что я думаю обо всем этом, мой долг — во что бы то ни стало помочь ему выкарабкаться.

— О Берт! Я надеюсь, что у тебя это получится! Так надеюсь! Но тогда мне придется рассказать все с самого начала!

— Только то, что случилось той ночью. Ни слова о том, что известно лишь нам с тобой.

— И мы уедем в Бостон, правда, Берт? Уедем отсюда?

— Конечно, — сказал он. — Конечно… обязательно. — Он гладил ее по плечу, все время думая о том, что невозмутимая Сильвия Стейн никогда бы не позволила себе заплакать перед кем бы то ни было.

— Надеюсь, здесь все ясно, — говорил судья Крофорд Страйк, — ясно не только суду, но и прессе. Вообще всем присутствующим в зале. Эйтаназия — умерщвление из гуманных соображений — не является предметом обсуждения на данном процессе. Подсудимому инкриминируется убийство, как указано в обвинительном акте. Он был предан суду на основании данного акта, и судить его должны на основании его же. И я еще раз предупреждаю защитника, что суд будет пресекать любые попытки представить это преступление как акт милосердия. Закон в любом случае не признает правомерности эйтаназии.

Совершенно очевидно, что в случае, подобном этому, всегда найдутся сочувствующие обвиняемому. Некоторые будут склонны даже простить его. При формировании суда присяжных некоторые претенденты открыто заявили, что они вообще не видят здесь состава преступления. Чувства и эмоции суд не интересуют — их к делу не пришьешь. Закон отрицает так называемую эйтаназию. Существуют три вида убийств и обвиняемого судят за совершение одного из них. Одно из двух — либо он виновен, либо нет. И я снова повторяю вопрос, который нам предстоит обсудить: «Существует ли вообще некий вечный закон, который можно поставить над моралью и даже над правом?»

Он еще что-то говорил. Гай сидел на стуле справа от Берта, расположившегося за маленьким дубовым столом, и едва слышал речь судьи, голос его доносился, словно из другой комнаты. Гай знал, что он должен ловить каждое слово, должен внимательно следить за процессом и все обдумывать. Но его мозг отказывался воспринимать картину в целом, выхватывая лишь отдельные детали. Он заметил, например, что у одной из судей шляпка украшена цветами — шляпка, без сомнения, пасхальная, но ее хозяйка все же решила принарядиться ради такого случая, хотя на дворе стоял январь. У судьи Страйка на редкость жиденькие усы. Интересно, подумал Гай, он отрастил их, чтобы отвлекать внимание от лысины или чтобы не была видна его слишком длинная верхняя губа. Кстати, вытаскивает ли он иногда из-за левого уха слуховой аппарат, ну, скажем, когда процесс становится невыносимо нудным?