Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

Берт: Да, после одиннадцати.

Фрэн: Да, был один посетитель. Отец больного, мистер Макфай-старший.

Берт: В какое время?

Фрэн: Примерно без четверти двенадцать.

Берт: Мистер Макфай заходил в комнату?

Фрэн: Да.

Берт: Вы слышали, как он говорил с сыном?

Фрэн: Да.

Берт: А вы слышали, что именно он сказал?

Фрэн: Он окликнул его: «Лэрри, ты спишь, Лэрри?»

Берт: Больной ответил?

Фрэн: Нет.

Берт: Долго ли пробыл у больного мистер Макфай?

Фрэн: Несколько минут.

Берт: То есть вышел из комнаты примерно без десяти двенадцать.

Фрэн: Да, примерно.

Берт: Потом приехал доктор Монфорд?

Фрэн: Да, приблизительно в четверть первого.

Берт: Уважаемый окружной прокурор уже спрашивал вас о действиях подсудимого и ваших собственных действиях во время вашего дежурства. Мне хотелось бы уточнить два момента. Вы показали, что, когда обвиняемый в первый раз вошел в комнату, где находился больной, он сказал: «Если бы ты мог, Лэрри… если бы ты мог…» Вы что-нибудь еще слышали?

Фрэн: Нет.

Берт: Был ли какой-то смысл в этих словах?

Фрэн: Да, я думаю, да.

Берт: Могли ли эти слова подсудимого быть ответом больному? Отреагировал ли на них каким-нибудь образом мистер Макфай?

Фрэн: Нет, я не слышала, чтобы мистер Макфай что-либо говорил.

Берт: Итак, вы утверждаете, что с одиннадцати часов, когда вы заступили на дежурство, и до того времени, когда доктор Монфорд вышел из комнаты, больной был без сознания.

Фрэн: Да.

Берт: Или мертв?

Фрэн: Я не знаю.

Берт: Ну разумеется, вы не знаете. Вы не знаете, когда именно наступила смерть. Этого не знает никто.

По залу прокатился ропот. Колин подошел к Сэму, и они о чем-то тихо посовещались. Фрэн вернулась на свое место. Прозвучал молоток секретаря, судья Страйк подкрутил усы и объявил перерыв до 1.30, потом снял слуховой аппарат.

Обед, как всегда, был доставлен из ресторана Пата и состоял из тушеной говядины, ржаного хлеба и черного кофе. Берт заказал жареных устриц, ел их руками, обмакивая в винный соус, и без умолку говорил: «Вопрос не в том, сделал ты это или нет. Разумеется, ты это сделал, и Колин располагает массой доказательств, включая и твое собственное признание».

— Но я не говорил об убийстве, — устало возразил Гай.

— Верно… Но, к сожалению, законы пишем не мы. Если Лэрри был без сознания всю ночь, если он был мертв, когда ты заходил к нему…

— Но ведь могло быть и так.

— Да, но ты не можешь сказать об этом суду. Потому что, если бы ты действительно знал, что он мертв, тебе незачем было бы вводить морфий.

Гай не ответил. Он тыкал вилкой в квадратик мяса, маленькими глотками пил кофе.

— Если бы только нам удалось заставить суд усомниться — не в том, что ты ввел морфий, а в том, что больной был еще жив во время укола… Насколько я понял, немного раньше тебя у него была миссис Макфай. Я мог бы, конечно, привести ее к присяге, как, впрочем, и медсестру, которая сменила Фрэн, и доказать, что смерть наступила за семь-восемь часов до укола. Но дело в том, что эти восемь часов нам ничего не дадут. Келси за тебя горой, но врать он не станет, а сегодня как раз будут заслушивать его показания. Он сам осматривал Лэрри и прекрасно знает, что он не был мертв в течение времени, какое мне необходимо для твоей защиты. — Берт доел устриц, рыгнул и посмотрел на Гая, полуприкрыв глаза. — Ну зачем тебе понадобилось делать это устное признание? Зачем?

— Я сказал правду.

— Ну, хорошо, хорошо. — Берт поднялся. Он чувствовал себя усталым. Как он вообще додумался до того, чтобы взяться за это дело? Как прикажете защищать человека, который, совершив преступление, заявляет, что это и не преступление вовсе? «Я был уверен, что поступаю правильно. Я и сейчас так считаю. Нет, не раскаиваюсь». Ну и зануда! Если даже он спит с женой Лэрри, мог бы, по крайней мере, подождать, ясно же, что бедняге недолго оставалось, а вместо этого он вводит больному смертельную дозу морфия, а затем встает в позу и говорит о высокой морали. — Не понимаю, — сказал он. — Ничего не понимаю.

— Где тебе… — Гай доел мясо, закурил сигарету, допил остатки кофе. Мар понимала, и он тоже. Берту же не объяснить, для него такие вещи — тайна за семью печатями. И суд не поймет. И люди осудят.

1.35. Гарольд Симз, секретарь суда, постучал своим молотком и провозгласил: «Внимание… внимание…» Судья Страйк повернулся к стенографистке: «Запишите, что обвиняемый и его защитник находятся в зале суда». Потом он обратился к сонному Эдгару Бичаму: «Судебный исполнитель может пригласить присяжных».