Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

Вилли храпел. Звонили колокола. Гай вернулся в свою камеру и закрыл за собой дверь. Щелкнул замок. Он лег на койку и стал смотреть, как медленно падает снег позади крошечного парусника в бутылке из прозрачного стекла. Звонили в ночи колокола, и где-то вдали детские голоса выводили рождественский гимн: «О, собирайтесь же, правоверные, радуйтесь и ликуйте…»

В понедельник, шестого января, заседание суда началось в час дня, поскольку окружной судья Крофорд Страйк, Колин Юстис, Берт Мосли, да и все остальные, имеющие отношение к делу, были заинтересованы в том, чтобы как можно скорее составить список присяжных заседателей. За три предыдущих дня были рассмотрены только шестьдесят девять из более ста кандидатур, и те, до кого еще не дошла очередь, толпились в тесном помещении суда. Судья Страйк отклонил двадцать восемь кандидатур, Берт семнадцать, а Колин Юстис — одиннадцать.

С самого начала было ясно, что Берт обеспокоен тем, как бы среди присяжных заседателей не оказалось слишком много католиков, Колин же явно не хотел, чтобы в список были включены люди, хотя и не знающие Гая Монфорда лично, но симпатизирующие ему, иногда подсознательно находясь под влиянием его репутации или репутации его покойного отца.

Колину, в конце концов, пришлось смириться с мыслью, что в округе Пелем нет человека, который не слыхал бы о Монфордах, но, по крайней мере, ему удалось протащить максимальное количество кандидатов-католиков — семерых, не считая дублера.

Заседание в этот день тянулось бесконечно, все устали. Присутствовали и приезжие репортеры — всего девять человек: двое прибыли из Бостона, двое — из Нью-Йорка, по одному из Провиденса, Нью-Хавена и Хартворда, был также один представитель от АП и один от ЮП [13] Агентства Юнайтед Пресс и Ассошитед Пресс. . Они сидели слева, за длинным столом (обычно занимаемым подсудимыми до того, как их подводили к барьеру), и смертельно скучали. Видно было, что им до чертиков надоели и этот город, и этот суд. Явно томясь, они возили под столом ногами, скребли в затылке, рассматривали будущих судей, сидящих на десяти дубовых стульях, обращенных к громадному судейскому креслу орехового дерева, скользили взглядом по высоким готическим окнам, по кремовым стенам, украшенным несколькими помпезными портретами бывших судей.

Среди репортеров была одна женщина, и во время коротких перерывов, когда Колин внимательно изучал список свидетелей, глаза Берта невольно снова и снова возвращались к этой единственной представительнице слабого пола. На вид ей было лет тридцать. Одета она была в отлично сшитый бежевый костюм, на коротко стриженных каштановых волосах кокетливо сидела маленькая шляпка, жестковатое с правильными чертами лицо украшали очки в темной оправе. У нее были длинные ногти, покрытые красным лаком, который поблескивал на солнце, когда она снимала очки, брала в рот дужку, потом вытаскивала ее. Иногда она смеялась хриплым, почти мужским смехом, когда сидевший по соседству репортер шептал ей что-то на ухо.

Женщина, делающая карьеру, подумал Берт. Одна из этих псевдоизысканных, обожающих скабрезные анекдоты и мартини, невозмутимых особ, предпочитающих общество мужчин. Она ему не понравилась. Никакой мягкости, уступчивости, женственности, решил Берт, и все же глаза его снова и снова возвращались к быстрым пальцам, делающим пометки, к миниатюрной шляпке на идеально причесанных каштановых волосах. Он подумал, что она, наверное, дважды в день принимает ванну, на ночь накладывает на лицо кольдкрем, а для поддержания формы делает специальные упражнения. На мир смотрит цинично и бесполо и может испепелить мужчину одним взглядом, уничтожить одним словом — или же переспать с ним с холодной решимостью, не унижая себя до малейшего наслаждения от секса.

Было уже пять часов. Трижды прозвучал молоток секретаря, и судья Страйк объявил, что заседание откладывается до 10 часов утра. Когда измученные присяжные толпой повалили через боковые двери позади двух рядов кресел с поднятыми сиденьями, Колин Юстис подошел к Берту и мрачно улыбнулся.

— Ты доволен, Берт?

— Ничего, сойдет.

— До встречи в суде, — Колин быстро зашагал прочь, размахивая портфелем.

Берт торопливо сложил все бумаги в папку и тоже пошел к выходу. В коридоре его окружили репортеры.

— Пока ничего не могу сказать, — говорил он. — Нет, нет, никаких заявлений. — Он вспомнил, что видел подобные сцены в кино и все больше наполнялся сознанием собственной значимости.