Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

Три года назад он встречал Рождество на вечеринке у Маннингов: два года назад — у доктора Келси, и в прошлом году — в больнице. В доме у дороги, ведущей к бухте Пиратов, загорелась елка, и девочка получила сильные ожоги, и всю ночь он не отходил от нее, пока не убедился, что опасность миновала. Устало войдя в приемную, он сказал родителям, что ребенок будет жить, и пожелал им счастливого Рождества, и они зарыдали, обнявшись и не стесняясь слез.

Тридцать восемь раз он встречал Рождество. Почти каждая встреча оставалась в памяти навсегда. Были, правда, периоды в его жизни, которые он не хотел вспоминать, они просто-напросто стирались из памяти, как если бы их вообще не было. Например, горькие годы после смерти отца, когда он жил вдвоем с матерью, которую ненавидел. Впрочем, со временем он простил ее, и ненависть уступила место безразличию к женщине, которая, обманув его отца, буквально свела того в могилу.

Лязгнула дверь, и в камеру вошел Вилли, держа в руках два дешевых стакана.

— Надо отметить, — сказал он. — Хотя мне и не положено находиться здесь, тем более распивать с тобой спиртное. Но завтра Рождество, и я посылаю к черту все правила и инструкции. — Он открыл бутылку виски и доверху налил стаканы. — С Рождеством, — сказал он.

— Счастливого Рождества, Вилли.

— А завтра приготовься есть рождественский обед. Пат уж сделает все так, что пальчики оближешь. Будет жареная индейка, клюквенный морс, сладкий картофель, картофельное пюре, тыквенный пирог, мясной пирог — дома, кстати, мне вместо всего этого приходится есть ветчину. Я терпеть не могу ветчину, особенно с ананасами. На день Благодарения у нас индейка, а на Рождество — ветчина с ананасами, несмотря на то, что моя жена прекрасно знает, как я отношусь к этому блюду.

Они выпили всю бутылку. Вилли здорово опьянел и продолжал, запинаясь, рассказывать о своей жене:

— Наверное, это связано с климаксом. Без конца плачет и все время хочет заниматься любовью. Ну, с этим у меня в порядке, пока не выпью. А уж тогда — извините, доктор, — лучше не пытаться. Самое интересное, что стоит мне немного заложить за воротник, я готов лезть под любую юбку, а к жене никакого чувства. И тогда она плачет еще сильнее… Говорит, что я считаю ее старухой… старой каргой… Боже, боже, я не знаю… Отчего это?… Выпей еще… С Рождеством… Это, конечно, климакс… С Новым годом… Индейка с луком и пудинг с индейкой… Господи, как я ненавижу ветчину с ананасами! Хороший праздник… Поздравляю… Счастливого Р-р-рождества!

Вилли отключился. Он сидел на койке, прислонившись головой к стене. Через минуту послышался его храп.

Гай взял из кармана Вилли ключ, отпер зарешеченную дверь, вышел в коридор и отпер дверь в смежную камеру. Он притащил туда Вилли и уложил его на койку. Вернув ключ на место, Гай направился было в свою камеру, но потом остановился и, осененный счастливой мыслью, посмотрел на телефон над столом Вилли. Снаружи в снежной ночи звонили колокола, в запряженных лошадью санях катались по улицам ребятишки, и их веселый смех сливался со звоном бубенцов.

Он неуверенно подошел к телефону, снял трубку, бесцветным голосом назвал телефонистке номер. Пока он ждал, сердце у него колотилось, готовое выскочить из груди. Наконец, он услышал тихий голос Мар.

— Алло?

— Мар… Я знаю, что ты не можешь говорить.

— Да…

— Я только хотел пожелать тебе счастливого Рождества.

— Счастливого Рождества, — сказала она.

— Я получил твой маленький кораблик. Поставил его на подоконник, и на фоне снегопада кажется, что он плывет сквозь шторм.

— Он все одолеет, — откликнулась она.

— Да… И мы тоже, — Гай облизнул пересохшие губы. Трубка в его руке дрожала, и он подумал, что их разделяет всего несколько кварталов и что, сложись все по-иному, они были бы сейчас вместе, может быть, катались на санках с детьми или занимались бы любовью на плетеном коврике, или просто гуляли бы под снегопадом в теплых сапогах, взявшись за руки, смеясь и болтая о чем придется, а может быть, просто молчали.

— Я люблю тебя, — сказал он. — С Рождеством, и я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю' тебя, я люблю тебя.

Глухо донесся голос Сэма:

— Кто это, Маргрет?

И Маргрет ответила:

— Это моя мама, звонит из Атланты. — Потом прошептала в самую трубку: — Как я хочу, чтобы ты был здесь… Боже, как я хочу тебя увидеть. Как хочу, как хочу…

— Я люблю тебя, — повторил он и, медленно повесив трубку, стоял некоторое время неподвижно.