Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

— Фрэн Уолкер, — сказал Ларсон, глядя в окно.

— Я так и думал.

— По-моему, она истеричка.

— Нет, она не истеричка, — Гай тронул Ларсона за рукав. — Все дело здесь в чувстве долга — так это, кажется, называется, Ларсон.

Ларсон последовал за ним к выходу. Он был бы рад услышать от Гая какие-то вопросы, объяснения или аргументы. Но тот молчал и казался спокойным и уверенным в себе.

Они спустились с холма. «Дворники» медленно стирали с ветрового стекла серую кашицу. Мокрые комья снега летели из-под колес. Ларсон наблюдал за Гаем в зеркало и пытался обнаружить на его лице хоть какие-то эмоции.

— Все готовятся к Рождеству, — прервал он молчание.

— Да. — Гай посмотрел в окна на Санта Клауса, едущего в оленьей упряжке по Главной улице, на гирлянды из синих и красных лампочек вдоль фасадов магазинов, днем они выглядели уродливо — черные шнуры были заметнее самих лампочек. Все витрины были украшены к Рождеству, а на тротуаре перед супермаркетом стоял длинный ряд туго спеленатых елок, зеленеющих на фоне импровизированных ларьков.

— Наверно, в этот раз Рождество будет со снегом, — вновь заговорил Ларсон.

— Может быть.

— Ради бога, Гай! Ради бога!

— Спокойнее, — сказал Гай. — Я могу повторить то же, что сказала мисс Уэллис. Главное — не волноваться.

Ларсон сильнее сжал руль. Он-то, собственно, почему переживает? Это бессмысленно. В свое время он многих допрашивал — некоторые пытались спорить, другие впадали в панику, и лишь немногие держались спокойно. Однако Ларсон впервые видел человека, внешне равнодушного к тому, что могло в такой ситуации последовать. Он решил было, что произошла какая-то ошибка, что стоит задать несколько вопросов — и все прояснится. Однако, когда он упомянул Фрэн Уолкер, Гай сказал: «Она не истеричка», — это обеспокоило Ларсона, и он уже боялся смотреть доктору в глаза.

У бордюра, рядом со зданием суда, стояло много машин. Заседало Большое жюри, и, как всегда, город оживал на некоторое время, пока не наступал день, когда двадцать три члена жюри садились в свои машины и разъезжались кто куда. На лужайке, взобравшись на пушку времен гражданской войны и тщетно пытаясь сдвинуть с места пирамиду из ядер, играли дети в промокшей одежде.

— Наконец-то прикрепили их, — заметил Ларсон. — А раньше постоянно исчезали, потом в Торговой палате с ног сбивались, отыскивая новые. Интересно, кому нужны пушечные ядра?

— Из них получаются отличные якоря, — сказал Гай. — У меня самого был однажды такой якорь. Потерялся где-то в заливе.

— Ну надо же! — Ларсон припарковался и, войдя в здание, прошел в свой кабинет.

Там сидел судья Маннинг, лысый, морщинистый, сутулый, с добрыми, но какими-то безучастными глазами, который, казалось, что-то пристально рассматривал на полу, выкрашенном масляной краской. Он поднял глаза на вошедших, потом снова опустил Их.

— Кофе будешь, Гай?

— Спасибо.

Ларсон налил через старое ситечко горячий кофе. Взглянув на фотографию жены с двумя малышами на своем письменном столе, подумал, что все они живы только благодаря Гаю. И вообще, в чем, черт побери, дело? Что происходит?

— Я пригласил Колина Юстиса, — скрипучим голосом сказал судья Маннинг. — Надо бы подождать и Крофорда — присутствие окружного судьи в таких случаях желательно, — но он сейчас на заседании Большого жюри. Начнем без него, пожалуй.

— Новая фотография, — сказал Гай, рассматривая детей Ларсона.

— Снялись этой осенью. Растут как на дрожжах.

— Младшему надо бы удалить миндалины.

— Да я и собирался… — «Замолчи, — сказал он себе, — замолчи, замолчи!»

Ларсон сидел за столом и пил кофе без сахара. Судья постукивал своей тростью. Сверху то тише, то громче доносились голоса. Наконец, дверь распахнулась, и в комнату вошел Колин Юстис.

Колин был подтянутый молодой человек с редкими черными волосами, напряженным выражением лица, орлиным носом и острым взглядом немигающих глаз. Ходил он широко, размашисто, а говорил высоким резким голосом и даже самое незначительное замечание произносил так, словно это было нечто чрезвычайно важное. Ларсон не любил Колина. Слишком тщеславен, чтобы быть хорошим окружным прокурором. Слишком самоуверен. А на скандальные дела у него просто нюх. Если же ничего не найдет, то, как говорится, сам устроит.

— Вообще-то, я должен быть в суде, — недовольно заговорил Колин. — Авария в Сисайде — слышали, наверное? Парень был пьян, перебегал дорогу — убийство, и никаких сомнений, а эти наверху все что-то выясняют. — Он посмотрел на Гая.