Александр Зиновьев - В преддверии рая

— А если мы сядем на их место, думаешь, лучше будет?

— Хуже, но дело не в этом. Любой на их месте станет таким. Важно тут, почему любой на их месте становится таким? Впрочем, не любой. Любого они туда не пустят.

Я уговорил Костю не идти на работу, пообещав расписаться за него. Проводив его до дому, я стал думать о своем сыне. Он, конечно, не таков. Но если бы мне сейчас пришлось выбирать, какого сына я предпочел бы, я выбрал бы Костю.

— Итак,— говорит Макаров,— минимум полгода еще живем. Эти штурмовички жрут горючего в пять раз больше, чем «ишачки». А лимит остается лимитом.

— А ты и рад,— говорит Хижняк.

У Хижняка «враги сожгли родную хату» /врет, конечно/, он рвется на фронт, мстить. Но это — для политрука и начальства. На самом деле он мечтает остаться в школе инструктором. У него есть для этого основания: он женат на дочери директора свиносовхоза. И шансы есть: он неплохо «спивает» украинские песни и участвует в самодеятельности. Так что фронт ему не страшен.

— А кто тебе сказал, что я рад,— говорит Макаров.

— Тон у тебя не наш.

— А ты эти шуточки брось,— говорит Кит,— иначе...

— Что «иначе»,— храбрится Хижняк, но в голосе его не чувствуется уверенности: Кит двухпудовыми гирями играет, как мячиками, ничего не боится и по слухам дальний родственник самого Берии.

Макаров странный парень. Не сачок, не тянется перед начальством, не шакалит в столовой, не ходит в самоволку, ни с кем особенно не дружит. Он уже учился в институте. Мы его недолюбливаем за высокомерие. За исключением Кита, тот относится к Макарову с величайшим уважением. Нас убьют — пустяки, говорил Кит, а убьют Макарова — потеря для общества.

— Кончай болтать,— командует Прилипала /он у нас старшина звена/. — Становись! Гизатулин, тебя это тоже касается. Мамалыга, убери живот! Слушай наряд!

На сей раз мы идем в караул в штаб. Это — самый приятный наряд. Мы должны охранять не только штаб, но и несколько складов, разбросанных на территории города. Поверяющие на эти посты не ходят. Мы договариваемся «стоять» по восемь часов подряд, т.е. сидеть в теплой сторожке или в доме по соседству, используя прочие шестнадцать по своему усмотрению. На такой пост на сей раз мы попали втроем: я, Тоня и Макаров.

Приняв пост, мы растопили печурку и начали печь картошку. Без соли и без масла. Но мы насобачились так ее печь, что все равно по десятку крупных картофелин уписывали запросто. Наевшись и подобрев, завели разговоры. Вспомнили недавно погибших ребят. Тоня сочинил по этому поводу стихотворение.

— Здорово,— сказал Макаров. — Мы, ребята, должны понять, что главные причины наших поражений — в Кремле.

Мы вытаращили глаза. Но Макаров как ни в чем ни бывало стал разжевывать нам то, что мы знали и видели сами.

— Я бы на твоем месте,— продолжал Макаров,— был поосторожнее. Надо затаиться. Тебе надо обязательно уцелеть. Прикинься своим, оставят инструктором. Надо, ребята, не только о себе, но и о России нашей подумать.

— А что делать?

— Смотреть, думать, запоминать, копить ненависть, мстить. И суметь выжить. И рассказать потом. Эти сволочи не должны уйти ненаказанными.