Игорь Безрук - Время лохов [СИ]

Наконец мы приблизились к дому Ирины.

— Дальше не провожай меня, пожалуйста, не хочу, чтобы соседи увидели.

— Как скажешь, — не стал я настаивать, но неожиданно выпалил:

— Может, увидимся вечером? Погуляем?

Ирина замешкалась, посмотрела на меня задумчиво, потом сказала:

— Ладно.

— Во сколько будешь свободна?

— Часов в семь, не раньше.

— В семь, так в семь. Я буду ждать тебя здесь, на этом месте.

— Хорошо.

Ирина взяла у меня сумки и, снова согнувшись под тяжестью, побрела в свой двор. Я пошел обратно, но душевный подъем первой встречи как-то поугас. Я теперь даже не мог объяснить себе, что на меня нашло. Раньше даже провожать Ирину с работы (а жили мы по пути) не было желания, а тут вдруг предложил встретиться, погулять.

Сколько я ее знал, Ирине не везло на мужиков, все какие-то безответственные попадались, безалаберные. («Я будто ответственный», — мелькнуло у меня.) На моей только памяти из заводских — трое. Первый — револьверщик Углов, смурной увалень с длинными ручищами, которые тот вечно не знал, куда деть. По лету рвал за бойлерной полевые цветы, незаметно (как он считал) совал Ирине в руки, а она говорила в отделе, что собирала сама. Чудной был, немножко не в себе, но ей, как мне казалось, был по нраву: такой же медлительный, тугодум, вечно витал где-то в облаках. Придет Ирина к нему уточнять что-нибудь по доработке, сядут плечом к плечу и сидят минут десять-пятнадцать, не смотря друг другу в глаза, не касаясь рук — кругом народ, неловко, но на язык цеховым все равно попались. Револьверщика этого коллеги затюкали, да и сама Ирина вскоре перестала к нему бегать в перерывах, видно, когда любовь вышла за рамки завода, что-то не сложилось.

Не сладилось у нее и со вторым товарищем. Тот и вовсе был женат, подкатил, наобещал в три короба, а как дело коснулось конкретики — вернулся обратно к жене. В прежней семье у него и сын был, и жена как жена, а с Ириной он приобрел любовь тягомотную и проблемы стариковские в лице ее родителей. Да и жить им было негде. Так рассказывала об этом сама Ирина. Тогда уже я с ней дружил, как дружат в поезде случайные попутчики: без утайки рассказывая друг другу о себе и своих проблемах (я больше слушал).

Третий был помоложе Ирины, переросток, живший вдвоем с полуглухой матерью и тем самым откосивший от армии. Мать родила его поздно — под сорок или чуть больше. Как говорила Ирина, мать с него чуть ли не пылинки сдувала.

Я припомнил того парня: хилый, сутулый, рассеянный, но, как говорится, «себе на уме». Его станок был крайний справа, чуть ли не на камчатке, скрытый от посторонних глаз высокими стеллажами с инструментом; место, заставленное со всех сторон ящиками с ветошью и металлическими контейнерами со стружкой. Парнишка был под стать этому убежищу: на всех собраниях где-то сзади, в разговорах в курилке слова лишнего не скажет. У него, казалось, не было никаких амбиций, парень как парень, без лишних претензий, без особых эмоций. Я только взгляну на него, тот съежится; выскажу недовольство — потупится; всегда избегал прямого взгляда, прятался за спинами товарищей. На Ирину все такие западали?

Я представил, какая бы это была супружеская пара: он надутый (но без напыщенности) индюк и она, без умолку кудахтающая курица, хотя, скорее не курица, а утка перепончатолапая, тяп-тяп, тяп-тяп… Нет, лучше такие образы в голове не вызывать, не то испортишь себе весь ужин и все свидание.

Я вспомнил, как Ирина кормила кошек, и вообразил себя огромным пушистым котом, в лапах у которого лежит свернувшаяся калачиком дюймовочка.

Возвращаясь домой, думал только об одном: как еще долго до наступления вечера.

По дороге домой я заскочил в магазин, купил бутылку шампанского, плитку шоколада и вафельный тортик к чаю. Сколько мы будем гулять? На улице не май месяц. С нашими степными ветрами, особенно лютующими в непогоду, не больно разгуляешься, да и Ирине с ее хрупким здоровьем бродить по стылым улицам — себе вредить. Все это мне только на руку. Дома тепло, светло, уютно. Неужели Ирина не зайдет на пять минут?

Вечером я сам чуть было не замерз — в оговоренное время Ирина не вышла. Мороз крепчал, и в свете желтых придорожных фонарей окружающие строения стали казаться резкими и мрачными. Я топтался на углу соседнего дома, торцом упиравшегося в дом Ирины, похлопывал себя по плечам, согреваясь, и терялся — я ведь ни подъезда ее не знал, ни квартиры; позвонить было неоткуда, ближайший автомат за полквартала отсюда, да и стоило ли звонить: подойдет один из родителей — что я им скажу? Кто таков? Что на ночь надо?