Игорь Безрук - Время лохов [СИ]

Три дня после этого Лепетов со мной не разговаривал, но мне его заскоки были, что пыль в степи. Забылось, наверное, скоро, но сейчас, через пятнадцать лет, неожиданно всплыло, выпятилось. И здесь, в Иванове, как ни печально, яблоком нашего раздора стал тот же злосчастный рубль…

Возвращались из Луха снова молча. Я был сильно разочарован. Нет, думал, поддерживать отношения мы еще будем, но дружить уже — никогда! Нет у нас с Володькой прежнего взаимопонимания, отсюда не будет ни интереса, ни надежности.

Раньше я ценил в Лепетове упорство: человек четыре раза пытался поступить в универ, поступил-таки, молодец, я искренне радовался за него. Как ни приедет: что читаешь, о чем думаешь, чем увлечен, какие вопросы решаешь? Но вот прошло три года, и я заметил, что покатился друг Володька Лепетов под гору. Все больше скупает книги, все меньше читает; шел по одной прямой линии, потом стал распыляться: то там копнет маленько, то здесь, обо всем вроде знать хочет, во всех областях эрудицией блеснуть, но прошел еще год и стало понятно, что он все более занимался верхоглядством. Из института (по неизвестной причине) ушел, устроился вахтером в одном из университетских корпусов, а в свободное время и читать перестал, даже в дорогу книгу или не берет вовсе или берет брошюру в два-три листа и ту не осиливает. Маниловщина, — когда она его заразила? Ну ладно, не смог стать ученым, может, хоть учителем хорошим будет, но и на этой стезе особого рвения у него не обнаружилось. Все чаще стал проскальзывать у него мотив известной песни Талькова «Уеду», и пристанище облюбовал не где-нибудь, а у бабки своей в деревне под Липецком. Читать буду учиться! Никто не возбраняет, но жить-то зачем прекращать? Я этого не понимал.

На следующий день я пошел за билетом. Билет оказался только на завтра, значит, мне еще почти день торчать в Иванове.

Мы прошлись по ивановским магазинам, купили три теплые женские курточки и пар пятнадцать кроссовок (в двух руках я мог их без труда довезти). Я прикупил себе еще немного мелочевки: туши для ресниц, губнушек, маникюрных ножниц — то, что стопроцентно могло уйти.

На следующий день перед посадкой в автобус на Москву Лепетов крепко меня обнял.

— Созвонимся, — сказал я.

— Удачи тебе, — сказал Лепетов.

Махнув Володьке рукой из окна автобуса, я с облегчением вздохнул: мне снова удалось выбраться из нелепой ситуации, отделавшись малой кровью. Это радовало.

За полдня я распродал большую часть кроссовок и две курточки, подняв цену почти в полтора раза выше от оговоренной с Лепетовым. Такого везения я не ожидал, я не стал даже дожидаться конца работы рынка, и, когда народ поубавился, свернул остатки своих вещей и на крыльях удачи полетел домой.

От непредвиденного успеха кружилась голова. Мало того, что я хоть сейчас мог бы рассчитаться с Лепетовым, у меня останутся деньги, которых хватит, чтобы без забот прожить еще месяц, не хватаясь за первую попавшуюся работу, и спокойно поискать то, что придется по душе.

Меня нисколько не грызла совесть, что я поступаю с Володькой нечестно. Да, я завысил цену на товар, но верну ему навар как условились. Я считал, что Володька сам виноват. Именно он в последнюю минуту изменил наши первоначальные договоренности. Я не мог ему отказать, находясь в Иванове в безвыходном положении (по сути, без копейки денег в кармане). И как правильно гласит народная мудрость: жадность фраера погубит. Лепетову захотелось больше, он это больше и получит, но я в дальнейшем никогда с ним в долю не войду. По моему мнению, честность всегда была залогом настоящего партнерства в деле. Если ты нечестен с партнером, то и партнер не обязан быть с тобой таковым. Володька не задумывался над этим?

Выйдя из рынка, я неожиданно увидел впереди знакомое бледно-сиреневое пальтецо. В таком обычно ходила на работу Ирина, да и, судя по фигуре, это должна быть она, согнувшись под тяжестью двух сумок, еле-еле брела домой.

Я шел за ней неторопливо — не хотел обгонять, не хотел встречаться с ней: сопли, нюни, воспоминания о нелучшем — застойном — отрезке моей жизни. Думал, дойду до ближайшего поворота, а там нырну в подворотню, в свой район и — знать меня не знали! Но Ирина свернула раньше во двор школы, в калитку. Я выдохнул и пошел расслабленно, продолжая наблюдать за Ириной сквозь сетчатый забор. Та подошла к углу школы, поставила сумки, стала из них что-то выуживать, а когда выудила, кого-то позвала. На ее зов прибежало три кошки, Ирина бросила им еды (что там могло быть: хлеб, колбаса?), постояла еще немного, наблюдая, как они едят, а может, охраняя их обед от нежелательных конкурентов или обидчиков: птиц, собак, детей. Мать Тереза! Жалеет всякую тварь, не пропускает ни одного страждущего… И тут меня словно с головы до ног пронизало током. Мой внутренний бес оскалился, улыбкой коварной, кривой: да ведь это именно та Ирина, жалеющая всех, прощающая всем; тихая, кроткая, молчаливая, когда говорили другие, понаглее, почернее, напористее; та Ирина, которую я когда-то подумывал затащить в постель. В свое время я пресытился феминистками и авангардистками, уверенными в себе и пробивными, почему бы не вкусить, наконец, серую мышку, неприметную, зашоренную, задвинутую в самый дальний угол жизненного пространства? Чем черт не шутит, авось выгорит? И может быть, соблазнив Ирину, я таким образом навсегда распрощаюсь со своим прошлым и передо мной откроется новая, яркая жизнь?