Игорь Безрук - Время лохов [СИ]

— Иди, выпьем.

Я поставил на журнальный столик у дивана шампанское и бокалы, открыл плитку шоколада, разломил на кусочки.

— У тебя столько музыки! Можно, я что-нибудь выберу?

— Пожалуйста.

— Есть что-нибудь медленное?

— Смотри в сборниках «Медляки», ставь любую, там все подборки хорошие.

Ирина воткнула одну из кассет в магнитофон.

— Иди ко мне, — я привлек Ирину к себе, посадил на колени, потянулся к ее губам. Она ответила на поцелуй, но потом отстранилась.

— Погоди, давай сначала выпьем. У меня давно не было такого вечера. Уж не знаю, сколько я не пила шампанского.

Ирина взяла бокалы со столика, один протянула мне, мы небрежно чокнулись, немного отпили.

Ирина, как воробей среди собратьев на ветке, затрещала дальше. О том, как ей нравится шампанское, как они с подругой иногда «отрываются» и, бывает, выпивают по бутылке на брата, а потом валятся смотреть сериалы. Рассказала о том, как она проводит выходные. Летом, конечно же, интереснее, ведь у нее есть дача, на даче она разводит цветы и уже, как настоящий мичуринец, может любому подсказать, в какое время какие следует сажать, как за ними ухаживать.

Незаметно мысли Ирины перескочили на работу, и она уже бредет по цеху, возвращается в отдел, бичует начальство, не забывает пройтись и по девчонкам.

Я ее не останавливаю, упиваюсь ее воркованием, любуюсь вытянутым личиком, горящими глазками, тонким носиком, маленькими ушками. Не прерывая, кончиками пальцев слегка притрагиваюсь к ее тонким губам, подбородку, ушкам. Ушки у нее особенно чувствительны. Когда я касаюсь их, Ирину пронизывает дрожь, но ей хочется выговориться, и она, слегка качнув головой, уклоняется от моих пальцев; тогда мои неугомонные руки гладят ее тонкую шею, хрупкие плечи, опускаются к маленьким грудкам, пытаются ощутить их форму, опускаются ниже, слегка сдавливают упругий девичий живот, пробегают ладонью по суровому джинсу на ногах. Ирина словно бесчувственна, продолжает лопотать безумолку, в промежутках между вдохом и выдохом прикладываясь к своему бокалу (я только успеваю его наполнять) или бегло целуя меня в губы.

Видя, что мои ласки не вызывают у нее отпора, я становлюсь решительнее, стягиваю с Ирины вязаную кофточку. Она не противится, оставляет на секунду бокал, активно мне помогает, сама расстегивает на спине бюстгальтер и отбрасывает в сторону, затем снова берет бокал и продолжает прерванную мысль.

Но я уже слушаю ее вполуха, жадно целую наполовину обнаженное тело, любуюсь острыми, как у собаки, сосками ее девичьей груди, нежно глажу торчащие лопатки и хрупкие плечи.

Время идет, Ирина его не заговаривает, наоборот, делает незаметным, быстротечным, сжимает до немыслимых пределов. (А еще говорят, время неизменно, постоянно. Но сколько раз уже подмечали: в работе, в увлечении каким-нибудь делом, час может пролетать за несколько минут, а в ожидании растягиваться на несколько часов.)

«Сейчас бы его удлинить, чтобы насладиться новыми ощущениями по полной», — подумал я и прошептал на ухо Ирине:

— Я хочу тебя. Всю тебя хочу. Ласкать, обнимать, целовать.

Ирина, как кошка, легко соскользнула с моих колен.

— Ладно, только погаси, пожалуйста, свет, и отвернись. Не смотри, я сама разденусь.

— Может, в прихожей оставить немного, не то мы совсем растворимся в темноте, потеряемся.

— Оставь и отвернись.

Ирина отошла к краю дивана, стала стягивать с себя джинсы, но разве любопытство можно сдержать? Я обернулся, но увиденное только свело на нет все мое ранее возникшее желание. Под джинсами у Ирины оказались простые бабские панталоны, которые обычно носят пожилые женщины. И один вид этих панталон сразу перевернул все в моей душе — что за натура у меня такая? Я всегда считал себя эстетом, всегда любовался округлыми формами женской фигуры, упивался каждым бугорком, каждой впадинкой, насыщался прикосновениями к ним, а тут немыслимый с понятием девичьего тела атрибут в одно мгновение разрушил во мне любование и словно выключил все возникшие до этого желания.

Ирина сняла колготы, трусики, аккуратно сложила их на стоящем рядом с диваном кресле, потом обернулась, увидела, что я смотрю на нее, поняла, что я смотрел и до этого и наверняка заметил панталончики, которые она как можно тщательнее свернула и накрыла джинсами. Она увидела, что мой взгляд изменился, в нем появилась какая-то растерянность, пустота, особо пугающая в полумраке.

— Мне нельзя простужаться. По-женски, — стала оправдываться она. — Ну, ты понимаешь.