Леонид Пузин - Луна в Водолее [СИ]

Лев Иванович с недоверием посмотрел на исписанные им листы плотной «ксеркопировальной» бумаги: «Чёрт! Записал-таки?! Не в воображении, а в действительности?!»

Вообще-то — случалось: стихи, казавшиеся гениальными, снились время от времени Окаёмову, но… при пробуждении они либо полностью забывались, либо обретали своё истинное — совершенно ничтожное! — значение. Кроме того: иногда Львом Ивановичем сочинялись стихи «по случаю» — что, по его же мнению, не имело никакого отношения к поэзии. Однако то, что он записал сейчас… по первому впечатлению оно разительно отличалось и от юношеских версификационных опытов, и уж — тем более! — от сочинённого по тому или иному поводу: на Новый Год, День Рождения, свадьбу и прочего в том же роде. Равно — как и от сонного морока. Более всего это напоминало отрывки из значительной (по объёму) поэмы — о последних днях жизни и крестной муки Спасителя, о связанных с этим страданиях апостолов и скорби Девы Марии… Разрозненные отрывки несуществующей поэмы… Но! Два совершенно невозможных по размеру, ни мыслью, ни ритмом, ни настроением не связанных с остальным текстом «четверостишия» — они-то как здесь оказались? И ещё… самое, вероятно, главное… обладая неплохим поэтическим вкусом, Лев Иванович о стихах судил достаточно объективно… причём, не только о чужих, но — что встречается крайне редко! — и о своих… до того — что, устыдившись убогости своего дара, уже в двадцать лет выставил за дверь обманщицу-музу. Соблазны во сне, разумеется, не в счёт.

И вот сейчас, перечитывая написанное, Окаёмов не мог дать никакой оценки: вся область — от «абсолютно бездарно», до «гениально» — по его мнению, в равной степени претендовала на им сочинённые? или только записанные? разрозненные отрывки несуществующей (или где-то всё-таки существующей?) поэмы. И, стало быть, ничего удивительного, что, полагающийся, как правило, на собственный вкус, сейчас Лев Иванович обратился к чужому мнению.

— Вы, значит, Илья Давидович, думаете, что это — стихи?..

Осторожно, как на что-то диковинное и, возможно, опасное, Окаёмов указал на исписанные «в столбик» листы бумаги.

— Стихи, Лев Иванович. И очень хорошие. Я бы даже сказал: гениальные, но, во-первых, боюсь вас захвалить — разумеется, шучу! — а в главных: определение «гениальный» настолько затаскано, что… скажу лучше: это, Лев Иванович, настоящие стихи. Если хотите — ещё «сырые»… нет, я не о форме — о лакунах, которые вам предстоит заполнить… ведь записали вы сейчас, как я понимаю, в лучшем случае десятую часть будущей поэмы… почему и осмелился вам сказать: не гоните свой дар — Боже, упаси! Ведь, учинив в юности столь вопиющее насилие, вы, Лев Иванович, по-моему, многое потеряли…

— Какой дар, какое насилие — ради Бога, Илья Давидович? Ну да, лет с четырнадцати до двадцати рифмовал, «слагал» — как каждый второй, наверно, образованный мальчик. Но — уверяю вас! — никакого дара. Пустота, банальщина, в лучшем случае — версификационные «изыски». Не такие, конечно, крутые, — Лев Иванович вслух прочитал записанное среди прочего четверостишие:

— Тьфу! Язык запинается! И это, Илья Давидович, по-вашему — тоже стихи?!

— А почему бы и нет, Лев Иванович? Вспомните знаменитое: дыр бул щир — надеюсь, не переврал? Так что — окажись у вас влиятельные покровители в литературных кругах — вполне! С эдакими-то «набатниками» (когда каждый слог — ударный), могли бы занять очень даже нехилое местечко в лоне «постмодернизма»! А если серьёзно… будь из того, что вы сейчас написали, всё такое — я бы, конечно, вряд ли… дал бы вашим стихам столь положительную оценку… однако, когда в контексте… Да, случайно, да, кажется не связанным со всем остальным, но… когда рядом такие строчки… нет, ничего выделять не буду… только одно — работайте! Не гоните своего дара!

Польщённый, смущённый, растерянный — и от похвалы, и, главное, от внезапного поэтического потрясения — Лев Иванович взял свой выпитый менее чем наполовину (воистину: муза — баба та ещё! собственница — каких поискать!) фужер с коньяком и сделал два небольших глотка: за прорезавшуюся, чёрт побери, гениальность! Всё-таки, сколько от греха тщеславия не отгораживайся самоиронией, а когда хвалят — приятно! Особенно — когда искренне. А что Илья Давидович его странно написанные — будто бы он по ошибке был изнасилован пьяной музой! — стихи похвалил от всего сердца, в этом Лев Иванович не усомнился ни на секунду: действительно! Человеку, с которым только что познакомился — зачем ему было лгать?