Леонид Пузин - Луна в Водолее [СИ]

— Вопреки, казалось бы, месту и времени в голове Льва Ивановича вдруг замелькало нечто поэтическое по форме. А по сущности? Растерявшийся Окаёмов ни за что на свете не ответил бы на подобный вопрос — да и вообще: кроме, на его взгляд бездарных, попыток в юности, Лев Иванович никогда всерьёз не пробовал сочинять стихи — и вдруг… ни хрена себе!

«Пётр, не считающий себя христианином, и сомнительно воцерковлённый Павел… Ведь его рассуждения об Иегове, «обветшавшем» уже ко времени Иисуса Христа — страшная ересь… то-то наши — мои и его — так совпадают взгляды… да, но, в отличие от меня, он регулярно исповедуется и причащается… ест различные душеполезные травы… и вообще: воцерковлённый еретик — коктейль, будьте любезны! А уж в соединении с шибко учёным «неандертальцем» — мрак! Дейтрид лития-6, нафаршированный кусочками плутония-239! Которые так и норовят слиться в религиозном экстазе! Беги, Окаёмов, пока не поздно!», — донельзя смутившийся вдруг овладевшей им «версификационной» горячкой, Лев Иванович попробовал отвлечь себя от этой напасти если и не совсем надуманными, то жутко преувеличенными страхами — не помогло. Рифмованные фразы продолжали бесчинствовать в его, полностью вышедшей из повиновения, голове:

Образы и слова наплывали, теснились, перебивали друг друга — будь Окаёмов один, он, несомненно, схватил сейчас лист бумаги и стал бы лихорадочно их записывать — но! Не при ведущих же жаркий — для Льва Ивановича на данный момент потерявший всякую актуальность — спор посторонних людях? Нет! Невозможно! То, что ушло — ушло! Но ведь накатывает! Накатывает…

Нет, в юношеских стихах не было ничего подобного — на астролога накатывали чуждые ему ритмы и образы:

— Господи! Откуда этот «набатный» сводящий с ума размер?!

(Между прочим, оттуда — чего, естественно, Окаёмов не знал — от звезды Фомальгаут. Уловив её — вызванную вознесением души Алексея Гневицкого — нематериальную судорогу и сделавшись проводником мощного «симпатического» поля, на себе его действие Лев Иванович почувствовал позже, чем окружающие астролога люди. Да и само это действие оказалось иным, чем бессознательные передача и восприятие чувств и образов — восходящая к Свету душа художника возвратила астрологу его, утраченный в юности, поэтический дар. Увы, не зная этого, Окаёмов мучился как от беспорядочно роящихся в голове звуков, слов и обрывков фраз — так и от жуткой несвоевременности сего пиитического роения: в течение острой богословской дискуссии, среди мало ему знакомых, бескомпромиссно настроенных оппонентов!)

Между тем, рука Льва Ивановича, сжимая несуществующее перо, выписывала невидимые замысловатые знаки — ибо только таким образом астрологу хоть как-то удавалось справляться с вконец обнаглевшей музой, которая уже не нашёптывала, уже громко скандировала терзающие измученный мозг слова и фразы: