Александр Ступин - Чёртовы свечи

Они-то решили…

Решали, решали и решили…

«Математика, философия, история — они всегда рядом были, по задачам, по масштабам; нужно только приглядеться, только раскрыть глаза пошире… Не про них ли сказано: "Eadem mutata resurgo" (лат.) — "Изменённая, я вновь воскресаю" или это про логарифмическую спираль только?»

Я сидел, раскачиваясь на стуле, смотрел то в окно, то на потолок. Старые шторы на окнах, отставшие обои в углу, выцветшие, но крепкие ещё, паутинка чернела сеточкой. Покой и в голове всякий бред, откуда всё это всплывает, когда это я читал? Демон Лапласа, «принцип неопределённости Гейзенберга [10] Гейзенберг Вернер Карл (1901–1976) — немецкий физик-теоретик, один из создателей квантовой механики. »…

«Демон Лапласа» — вымышленное существо математика Лапласа [11] Лаплас Пьер-Симон, маркиз де Лаплас (1749–1827) — французский математик, механик, физик, астроном; один из создателей теории вероятностей. , которое обладало такими способностями, что могло в каждый определённый момент времени знать все силы, приводящие природу в движение, и положение всех тел, из которых она состоит; подвергнуть эти данные анализу, создать универсальный закон, объясняющий движение величайших тел Вселенной и мельчайшего атома. «Демон Лапласа» не задавал бы вопросов. Будущее и прошлое он читал бы одинаково просто.

Когда я был студентом истфака, то много времени проводил в соседнем корпусе у математиков и физиков. История как наука с опорой на мраморный марксизм-ленинизм в старосоветские времена напоминала венок с вечными лентами в знак признания к вождям, и отступать от этих принципов было всё равно что сомневаться в Библии в годы инквизиции. Вас ожидали бы и «пытки», и «костёр». В XV–XVII веках не всегда отступника-еретика сжигали на костре благодарности по-настоящему, иногда это делали образно, то есть сжигали его изображение. Но за этим следовала ссылка, годы в монастыре, где не всякий доживал до выхода.

Так вот естественники одним своим существованием опровергали существование единственного принципа познания мира. От них я набирался сомнений. Кто-то мне о Гейзенберге рассказал, о том, что немецкий физик работал в области квантовой механики и, кажется, был связан с атомной энергетикой, (не вспомню уж), и о его фундаментальном принципе «неопределённости», который в переводе для таких, как я, звучал: «чем точнее измеряется одна характеристика частицы, тем менее точно можно измерить вторую». Как-то на исторической конференции я это ввернул в своём выступлении. «Твой доклад был совершенно непонятен, но было интересно», — сказали мне потом коллеги.

Зашёл как-то я к физикам в лабораторию, знакомый аспирант включил лазер, направил луч на экран через узкую щель. На экране высветилась полоска. Потом он стал сужать, сужать щель, полоска становилась уже, уже, но в какой-то момент она превратилась в пятно. Смеясь, аспирант задал вопрос: «Материя — это частица или волна?» В какой момент? Для меня тогда стало ясно, что мир устроен так, что в какой-то момент удобная формула, общепризнанные принципы перестают действовать, но не от того, что они были неправильными, а оттого, что «мир изменчив». Это базовый принцип позволяет миру существовать и развиваться. Не всё можно объяснить, по крайней мере сегодня. Можно написать ещё одну библию, непонятному придать сакральность и… что далее будет, всем известно. Трактовки разные…

«Ignoramus et ignorabimus» опять всплыло в памяти. Мозг мой выдавливал воспоминания, я плыл «по волне своей памяти» в полной темноте. Что делать?

— Скоро пообедаем. Я суп сварила, — сказала, зайдя в комнату, бабушка Мила. — Ну что? Что там в документах-то? Есть что-нибудь интересное?

— Не нашёл я документов. Вы говорили, что видели их…

— Что? Документы? Нет, я их не видела, — быстро ответила она, присаживаясь на краешек стула. — Это отец мой, когда коробку передавал, сказал, что там документы, и просил сохранить. Точнее сказать, он закопал их и показал где. А документов-то я не видала. Неужто пропали? Что теперь делать будем? Беда-а-а.

— А ещё что-нибудь было?

— Нет, только наши старые фотографии и старые плёнки…

— А-а-а… Уф, «только, только»… Я полдня вскрываю этот сундук, ломаю голову, чуть не застрелился от отчаяния… а она «только»! Где они? — прокричал я, боясь услышать, что они остались в квартире, которой уже нет.

— Здесь, в серванте. В ручном сейфе. Этот ящик достался папе от его отца. В нём хранились наши семейные ценности, а может, деньги перевозили. Ключ, правда, потерялся. Крепкий такой ящик. Из железа кованого, в заклёпках. Антиквариат.