Хелен Брайан - Долина надежды [litres]

– Матерь Божья… – Секондус попытался было поднести бутыль к губам, но рука, пальцы и рот, казалось, перестали повиноваться ему.

Словно издалека он вдруг увидел, как отдернулся полог на входе под навес и наружу вышла жена лодочника.

– Чего это вы так разорались? – И тут же закричала сама: – Берег, берег, идиот! Там же валуны! – Двигаясь с неожиданной для такой крупной женщины быстротой, она вырвала румпель у супруга, навалилась на него всем телом, и плот в самый последний момент отвернул от берега. Снизу донесся скрежет, когда он днищем зацепил что-то под водой.

– Дьявол внизу, под лодкой! Это его клыки! Помогите! Господи, помоги мне!

Жена лодочника выругалась и вновь налегла на шест. Лодка шарахнулась от валуна, и охотников на бизонов отбросило назад.

– Дьявол, – заскулили и захныкали повалившиеся на спину охотники. – Он идет к нам снизу… прогрызает себе путь наверх. – Лодочник рухнул на колени. – Видишь его, Кэти? – простонал он и ткнул куда-то пальцем. – Вон там, в темноте, все ближе и ближе, один большой красно-желтый глаз.

Секондус потерял дар речи, но зрение не изменило ему: в темноте и впрямь светился чей-то огромный красно-желтый глаз. Он вдруг почувствовал запах дыма.

Кэти закричала во весь голос, чтобы ее услышали. Женщиной она была крупной, и потому ее действительно услыхали все.

– Вы надрались, как сапожники!

– Кэти, это дьявол играет на скрипке. Нам конец!

Его жена завизжала во всю глотку:

– Никакой дьявол ни на чем не играет! Сборище одних пьяных придурков на реке слышит, как сборище других пьяных идиотов играет на берегу вокруг костра. Сдается мне, они пытаются сыграть «Рафти-Тафти», но все время сбиваются. Это не дьявол играет на скрипке. Будь так, он играл бы в тон! А вы все время плывете кругами, как будто мозгов у вас не больше, чем у морской щуки, а теперь еще лодка налетела на камень и в днище образовалась пробоина. Не знаю, что вы пили, но мне кажется, я нашла виновного.

Кэти подхватила бутыль и хорошенько встряхнула ее. Изнутри донеслось бульканье. Принюхавшись, она закашлялась:

– Фуууу! – И швырнула ее за борт.

Секондус смотрел, как его бутыль, описав дугу, взлетела в воздух, а потом раздался всплеск. Он испустил мучительный и отчаянный вой, оглушительный и дикий, исходящий из глубины души, застывшей в шаге от края бездонной и бесконечной бездны, который эхом пронесся над водой и достиг гуляк на берегу. Музыка прервалась как по команде. С берега послышались крики:

– Дьявол! Он встает из воды!

– Он идет за нами! – крикнул кто-то.

– Бежим!

– Нет тут никакого дьявола, придурки! – словно издалека донесся до него слабый возглас Кэти.

Секондус вдруг сообразил, что тонет, потому что голос ее звучал вдали, а в ушах у него уже стоял плеск смыкающейся над головой воды. Захлебываясь, он еще успел шепотом поклясться, что, если только нога его ступит на сушу, он больше никогда не станет путешествовать по воде. А потом все вокруг потемнело и на него обрушилась тишина.

Когда Секондус пришел в себя, ему было так плохо, что он сразу понял, что угодил прямиком в ад. Прошла целая неделя, прежде чем он сообразил, что лежит на тюфяке в комнате, сплошь заставленной бочками, мешками и рулонами ткани. Поначалу он решил было, что умирает, но милая женщина, представившаяся миссис Ванн, стала кормить его укрепляющим бульоном, молочными гренками и каким-то ужасным напитком, который она называла эфирным чаем. Она уверила его, что крепких напитков у них нет, а если бы и были, то она бы ни за что не дала их ему. Уже через две недели он ощутил, что худшее осталось позади, и начал понемногу приходить в себя, рассказывая Кейтлин байки о роскошных домах и портретах их обитателей, которые написал. Секондус счел, что у них состоялись весьма интересные беседы, хотя Кейтлин, передавая их содержание Гидеону, выразительно закатывала глаза.

– Но, во имя всего святого, что мы будем делать, Гидеон? Путешествовать по воде он отказывается наотрез, а отправить его в одиночку по тропе мы не можем. Он пропадет ни за грош. Не думаю, что у него достанет на это сил, – возразила она, когда Гидеон предложил отправить Секондуса восвояси, раз ему стало лучше.

Художник ухитрился подслушать эти разговоры – тот факт, что кладовая выходила на кухню, существенно облегчил ему задачу – и понял, что супруг миссис Ванн предпочел бы, чтобы он ушел. Гидеон сказал, что готов посадить Секондуса на следующий же плот, на котором найдется свободное место, и даже согласен заплатить за его проезд плотовщику. Двойную цену, если понадобится.