Хелен Брайан - Долина надежды [litres]

Неделя проходила за неделей, а Гидеона все не было.

– Его ведь не могли убить, Софи? – то и дело спрашивала Кейтлин, глядя на подругу расширенными от страха глазами. – Или он устал от супружеской жизни? Он ведь еще не мог устать от этого, верно?

София была уверена, что Гидеон вернется, но сочувствовала горю Кейтлин. Саския же разрывалась между безумной надеждой, что вот сейчас из леса выйдет Гидеон с Кулли, и страхом, что этого не случится.

Вскоре и София, и Кейтлин обнаружили, что у них нет аппетита. София приписала его отсутствие жаре, а Кейтлин – собственной хандре. Но потом однажды утром София отправилась собирать яйца и обнаружила, что Кейтлин стошнило возле курятника. Софию, у которой вид яиц вызвал отвращение, немедленно стошнило тоже. Теперь по утрам обе страдали от тошноты и рвоты. В конце концов Саския заявила, что обе они беременны.

Кейтлин с благоговением погладила свой живот и прошептала:

– Ребенок! Колыбельная сработала!

«О нет», – с ужасом подумала София и стала умолять Саскию и Кейтлин сохранить ее положение в тайне и ничего не говорить о нем Анри. Обе были озадачены, но согласились, и Кейтлин вприпрыжку умчалась, чтобы сообщить радостную новость отцу.

Один жаркий и влажный день сменялся другим, а душными ночами воздух над рекой, замедлившей свое течение, гудел от комаров. Страдая от тошноты и комариных укусов, София, которой почему-то все время хотелось спать, говорила себе, что еще никогда в жизни она не чувствовала себя так плохо. До определенной поры ей удавалось скрыть свое состояние, потому что Тьерри слег с жестокой лихорадкой. Он ослабел настолько, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, его без конца мучила рвота и, несмотря на жару, сотрясал озноб. Кейтлин укрыла больного одеялами, подкладывала ему в постель нагретые камни и поила лечебными настоями, которые варила из диких трав. Анри уверял друга, что не уедет без него.

– Через несколько месяцев мы уже будем дома, Тьерри, обещаю, – снова и снова повторял он, вытирая лоб больного влажной тряпицей, которая становилась горячей к тому времени, как он отнимал ее.

Определить, в каком расположении духа пребывает Кейтлин, было нетрудно по тем песням, которые она напевала, чередуя свой выбор между колыбельными и печальными балладами о любви. Сет, Нотт, Мешак и мальчики пропалывали огород и били насекомых, а Руфус ухаживал за скотиной. По ночам мужчины, вооружившись, несли караул. Бывшие рабы пребывали настороже и изрядно нервничали, ожидая, что рано или поздно из леса покажутся охотники за рабами или милиция, а Руфус с сыновьями опасался, что их погонят обратно в Вильямсбург. Мужчины постоянно проверяли, заряжено ли их оружие, и держали его под рукой. Ничуть не меньше Анри им не терпелось двинуться в путь, но сначала нужно было дождаться возвращения Гидеона.

Венера выпросила у Софии шаль и привязывала Сюзанну к груди, хлопоча по дому с Саскией и Кейтлин. София же обшивала и обштопывала всех, занимаясь этим главным образом потому, что работа позволяла ей сидеть и не испытывать такую сильную тошноту и головокружение.

Кейтлин же без конца расспрашивала Венеру о том, каково это – рожать ребенка, и желала иметь подробное описание каждой минуты. Это очень больно? Широко раскрыв глаза, она слушала, как Венера живописует ей ту часть процесса, когда боль стала настолько сильной, что она могла лишь кричать. София старалась не прислушиваться к этим разговорам.

Запах шкур животных, дубящихся на веранде, усиливал страдания Софии, и в стремлении избежать очередного рассказа Венеры о диких болях во время родов она повадилась искать уединения от удушливой жары, а также всех и вся в будке-кладовке над родником. Здесь имелась маленькая скамеечка и как раз хватало места для одного человека среди кругов масла, сыра и пахты. К тому же тут было прохладно. Ее одолевало уныние, она часто плакала и читала молитвенник леди Бернхэм, надеясь хотя бы таким образом укрепить свой дух. Написанные рукой матери и леди Бернхэм слова на форзаце вселяли в нее некоторую уверенность, но при этом София нисколько не сомневалась, что и мать, и отец, и леди Бернхем не одобрили бы положения, в котором она сейчас оказалась. София понимала, что должна думать о том, как довести своих людей до «Лесной чащи», однако недомогание временами усиливалось настолько, что она не могла сосредоточиться ни на чем ином. Она надеялась, что исполняет свой долг. В чем бы он ни заключался. В Англии исполнять его было легко, думала она, пусть даже это не всегда удавалось. А вот в Вирджинии зачастую бывало трудно даже понять, что хорошо, а что плохо. Пытаясь подобными мыслями поднять себе настроение, София машинально общипывала листики жерухи водной, что росла близ ручья. Будучи прохладными и свежими на вкус, они стали ее единственной пищей.