Александр Трофимов - Необходимей сердца

Я протянул деньги, и он взял их медленно, словно я возвращал ему долг.

— Я эти пластинки дарю, — сказал он для очищения совести, и после этого каменное его лицо стало лучшим доказательством того, что он больше ни слова не скажет.

— Кому?..

— Дарю, и все, — отрезал он и сунул руку в карман, словно затем, чтобы убедиться — деньги не исчезли. Глаза его потеплели.

Больше нам было не о чем говорить, и я вышел на улицу.

Придя домой, я подошел к окну. Во дворе играли дети. Рядом, на скамейках, в покое сидели их бабушки. Допускал ли кто-нибудь из них, что их внуки будут пить?.. Вышел на улицу мой нечаянный знакомец. Он шел счастливой походкой, как спешат на свидание к любимой женщине. Если бы я знал, сколько радости доставят ему мои деньги, я бы отдал их сразу на улице, как только он окликнул меня. Цель его путешествия не вызывала ни малейшего сомнения.

Вечером я встретил его на улице, он был в том лучезарном состоянии, которое принято называть коротко и емко: «Хорош».

Он подсел ко мне на скамью, улыбнулся. Ему удалось победить стыд.

— Пластинки-то свои я дочке в подарок ношу. Ты не гляди, что я сейчас такой. Я ведь ведущим инженером работал, а потом жена у меня к другому ушла… И — завертелось все. — Он вздохнул, словно опустил на землю большую тяжесть. — Бабы, они знаешь какие? — последнее слово он произнес, растягивая гласные, словно хотел вложить в него какой-то свой, им одним открытый смысл. Я еще не знал и потому промолчал. Он посмотрел на меня, желая понять, уловил ли я этот смысл. Выражение моего лица успокоило его, и он продолжал: — И меня по отчеству называли, и мне грамоты вручали. — Он присвистнул, точно призывая свои прежние заслуги. От его слов душе стало одиноко. Когда две одиноких души рядом — им легче. Может быть, полное одиночество — это отсутствие рядом одинокой души. Я был рад, что никто не мешает ему говорить. Когда с кем-то хочешь поделиться сокровенным и этому мешают — по сердцу проходит трещина. Он о чем-то думал, и я не докучал ему ни словом, ни взглядом. — Идешь по улице с серьезной музыкой, — снова услышал я, — все на тебя внимание обращают, уважительно смотрят. Знаешь, как охота бывает уважение к себе видеть! Я иногда по улицам с этой пластинкой хожу, точно в гостях у праздника. К дочке раз в месяц допускают. Раньше я каждый день к ней бегал, а теперь смирился — хорошо, хоть раз в месяц допускают. Вечером хожу. Стыдно, видно по мне, что я человек конченый, а иду. Прямехонько на улицу Вавилова.

Он вновь замолчал.

Был тих и я.

— Рубля не найдется? — прошелестело мне в ухо.

Я молчал.

— Ну что ты, — интонацией, с которой были сказаны эти слова, он подтолкнул мою руку в карман.

Я молча протянул рубль. Он был мятым, морщинистым, надорванным — как жизнь Виктора. Я чувствовал себя как нищий — будто не он просил деньги, а я.

Он тихо встал и выговорил:

— Ты меня не слушай, у тебя все впереди.

«Может быть», — подумал я, заранее зная, что еще не один рубль перекочует из моего кармана в его тоскующую руку.

Я поднял голову. На улицу смотрели раскрытые окна. Что там, за их молчанием: радости, трагедии, где та незаметная граница, по которой одно переходит в другое…

Люблю самых первых, самых утренних птиц, разбуженных неровным трепетным светом. Вымерли голоса людей, и машины не решаются еще нарушить тишину. И сладко-сладко от мысли, что ты жив. Просто жив. На миг закрываешь глаза и снова открываешь — и видишь день, деревья, небо. Сколько силы бытия в этих образах, сколько восторга перед жизнью. И я заслоняюсь от шума действительности, все делающей, чтобы утишить этот восторг…

И передо мной раскинутся одни только кроны деревьев — эти крыши леса. Потому они и спокойны, что знают — они будут всегда.

Любите ли вы крыши московских домов?

Я люблю их, особенно весной, опаленных веселой зеленью. В такие дни и дома кажутся живыми. Вот сейчас снимут он шляпы крыш, приветствуя друг друга. В зеленом море города они как плоты, неслышно и медленно плывущие по своим делам. И голуби, сопровождающие их, кажутся чайками.

Только-только лучи проникают сквозь темноту — сразу в прорехи ночи устремляются ручейки света.

Я осторожно выхожу на балкон и иду по воздуху на облюбованную крышу. Тихо-тихо ступаю я по свежему неровному воздуху к вожделенной крыше — успеть бы, не пропустить момент, когда, отдохнув ото сна, она отправится в очередное плаванье.

Но вот движение крыши передается мне, наши мускулы сливаются в один порыв, и, чуть лязгнув железом, крыша уносит меня в новый день, к лесу…