Александр Трофимов - Необходимей сердца

Стыд не проходил, и не хотелось мириться с его необоснованным вторжением. И не было ответа на этот навязчивый вопрос: чего стыдиться?

«Поздороваться? — думал Андрей. — Но почему он первым не поздоровался? Почему? И не такими уж друзьями были, если разобраться. Нет, все равно надо поздороваться. А, черт, не хочется первым. А может, он меня не узнал? — мелькнула спасительная мысль. — Ну похож на кого-то, мало ли за день попадается вроде бы виденных где-то лиц».

Он уласкивал свой стыд, но стыд не исчезал. Андрей вернул взгляд на болевую точку, внутренне страшась, что его глаза встретятся с глазами Серова. Но человек, так сильно напоминавший школьного товарища, стоял, прикрыв глаза, точно спал. На его лице не было ничего нового, что могло бы доказать, что он именно тот, за кого Андрей его принял. «Может, тоже вспоминает?» — мелькнула мысль. Ему казалось, что все его мысли написаны на его лице, и он был уверен, что, если бы человек тоже думал о нем, он обязательно бы это понял.

Но это Серов — по памятным черточкам, по повороту головы. Лицо одноклассника округлилось за прошедшие годы, что придавало лицу женственность.

Давнее, острое мешало Андрею сделать первый шаг. Неясное воспоминание ускользало от щупалец сознания, но вытащить его было необходимо, и Андрей мучительно думал.

Автобус тряхнуло, и мысли разбежались по переулкам памяти… Андрей вспомнил…

В десятом классе он впервые взял в руки карты. Была зима, каникулы, делать было нечего, и он зашел к Косте Березову (теперь уже не вспомнишь зачем), а у того играли в подкидного дурака на деньги. Карты затянули, понесли, зачеркнули время. (Пустота в сердце, рожденная воспоминанием, все ширилась и ширилась. Прошлое унижение обожгло щеки стыдом, точно морозом.) Он сел играть и проиграл больше, чем у него было с собой, и знал, что у него уже не хватит денег, чтобы расплатиться, но играл и играл, точно сумасшедший, будто и вправду в картах сидит опьяняющий бес. (У, эти мрачные, глубинные минуты!) Хорошо, что играли по маленькой, но все равно набралось двенадцать рублей, а с собой — полтора рубля. Подленько заработали мысли — давно надо было остановиться, подсказывал ему кто-то изнутри, ну что тебе стоило? И в голосе этом звучала трещинка насмешки, позвякивали слова, точно монеты, а он все не мог признаться, что не имеет денег, — ведь это означало признаться в том, что он лгун. Если бы была тогда возможность украсть эти деньги — он бы украл, воровство он бы простил себе — хотя не понимал почему, — а вот обмана в картах и публичного унижения, с ним связанного, он себе простить не мог. И ждал, как окаменевший, мгновенья расплаты, а вокруг уже все смотрели на него, понимая, что он неплатежеспособен, смотрели как на развлечение, после долгой сосредоточенности. И капли пота неожиданно поползли у него по спине как овеществленные секунды ожидания. И тогда он сказал, что нет у него нужных денег, и на вопрос, зачем же играл, ответил, что забыл деньги дома. И он рыскал в своих карманах, а выигравший Серов смотрел на него и улыбался над мучительным, обреченным его поиском. И он помнил слова Серова: «Эх ты, отличничек!» И даже сейчас Андрей хорошо видел перед собой старый стол, покрытый изорванной клеенкой, шаткий стул с высокой спинкой, часы, ростом до потолка, и хрустальные фужеры за стеклом. И он поразился тому, что никаким усилием воли не вытравить из памяти ни единого мига прошлой жизни, — все помнится, всплывает и предъявляет счет.

И тут же вслед за унижением вспоминалось счастливое чувство поглощенности карточной игрой, когда созревший юношеский азарт выходит со всей своей мгновенной яркой радостью, превращаясь в вожделение. Его так явственно пронзило это вспыхнувшее чувство, что в подушечках пальцев он почувствовал обшарпанные рубашки карт. И чем сильнее было вожделение, тем глубже было вновь прихлынувшее чувство унизительной зависимости, миновавшей так давно и мстительно ждавшей своей минуты.

Он вновь взглянул на забытого Серова, и ужас, что того буравят похожие воспоминания, заставил его передернуться. Андрей мучительно искал в чертах бывшего одноклассника хоть слабый намек на то, что Серов все забыл, но каждая черточка лица, каждый мимолетный жест говорили Андрею, что Серов все помнит.

Автобус снова тряхнуло, Андрей переместился влево, потерял равновесие и случайно задел соседку.

— Вы на мне лежите, дядя, — нагло заявила накрашенная дева, у которой он не решился спросить про остановку.