Александр Трофимов - Необходимей сердца

Андрей не в пример другим любил пятницу больше, чем выходные: впереди его ждала двухдневная радость неразлучного существования с любимой женой, и он думал об этих днях как об интересных и счастливых.

Состояние это было близким к состоянию влюбленности. Но примешивались к этим приятным мыслям и мысли неприятные — надо сходить в прачечную, в магазин, а он патологически не любил очередей и заставлял себя думать о выходных так, словно все семейно-трудовые повинности выполнены им.

Иногда к Андрею приходила мысль, что живет он не так, как ему следует жить, что нет в нем черемуховой свежести мыслей и чувств, что он устал непонятно отчего и нелегко это скрывать ото всех, что серьезная музыка и серьезные книги навевают скуку и нужно жить по-другому, так, чтобы и работа, и семья, и книги классиков, и классическая музыка доставляли радость. Он жил той жизнью, какой живут многие люди, лишь смутно догадываясь, что жизнь эта самая обыкновенная. Он был убежден, что именно так и должны жить люди, и убежденность эту ему дарило то, что окружающие его люди жили так же.

Он видел вокруг только ту жизнь, которую хотел видеть и которая удовлетворяла эгоизм мысли. Если бы ему сказали, что рядом с ним, наряду с той жизнью, которую видит он, есть еще и другая — активная, полнокровная, мыслящая глубоко и искренне и ничего общего не имеющая с той жизнью, которую он ведет, он бы искренне удивился. На нем были как бы защитные очки от этой жизни, и желание вовсе не видеть ее было продиктовано тем, что участвовать в этой настоящей жизни он не мог, для этого понадобилось бы сбросить лень ума и сердца, оставить неоправданный скепсис и ту высокую степень тщеславия, которая заставляла смотреть Андрея на людей свысока.

Он искал причину своей теперешней жизни в окружающих. «Все мои знакомые живут так же, — думал он, — значит, и я живу правильно». И это успокаивало, только иногда, как зубная боль, появлялась острейшая неудовлетворенность, от которой он старался избавиться как можно скорее: выпивал или затевал с женой ссору.

Он погрузился в работу, и когда оторвался от чертежей, было двадцать пять минут восьмого. Он испуганно вышел из лаборатории — тишина. Ему показалось, что он видит ее — черную и мохнатую, вылезающую из-под дверей. «Все ушли», — подумал он и, осознав нелепость своего положения, представил, как будет он смешон, когда все узнают о его ночном заточении на работе и станут посмеиваться про себя. «Но ведь на работе же, на работе же!» — подсказало ему самолюбие, и он обрадовался, и успокоился, и еще раз подумал о том, как верна мысль, что всякий поступок можно обернуть в свою пользу.

«Интеллигент — это прежде всего человек, живущий за счет своего разума», — вспомнил он слова начальника отдела, а разум на всякое условие жизненной задачи должен выдавать по крайней мере два ответа.

Коридор наполнился торопливыми шагами, и Андрей обрадовался — в смешное положение он не попадет. Шла Лидия Яковлевна — профорг. Она уходила всегда последней, это была ее привилегия — она словно давала понять, что жертвует собой для науки больше других. Начальству необходимо так думать, чтобы быть уверенным, что не зря ест хлеб, подумал Андрей.

— Поздно, Андрей Павлович, я уже ключи закрыла, — она говорила о закутке, куда все вешали ключи от лабораторий, и демонстративно посмотрела на часы.

«Стараюсь», — хотел ответить он, но тут же подумал, что это может быть понято как ирония и произнес:

— Едва-едва управился с заданием.

— Все уже ушли, оставьте ключик у Иноземцевой. — Она говорила так, словно обвиняла его в том, что он задержался и теперь ей нужно думать за него, куда деть его ключи.

Он открыл дверь соседней лаборатории.

— Надеюсь, не обременю вас, — улыбнулся Андрей, а про себя подумал: «Господи, о чем говорим, это же не признак воспитанности, а черт-те что! Точно сто рублей нужно занять, унижаешься».

Раздраженный этой мыслью, он положил ключ и собрался выйти.

Иноземцеву назначили завлабом недавно. В ушах — золотые серьги, на груди — золотой медальон. Ее назначили завлабом вместо него. Поговаривали, что она дружит с кем-то из высокого начальства, но он никогда не прислушивался к сплетням. Они обостряли зависть.

Иноземцева сняла очки, и стало заметно, что глаза ее значительно меньше, чем должны были бы быть на таком крупном лице.

— Вы что сделали? — вопросила она. — Разве можно без разрешения оставлять ключ в чужой комнате? — лицо было оскорбленным.