Александр Трофимов - Необходимей сердца

Начальник объяснил, что нельзя брать детей в тихий час, что после встреч с родителями у детей часто болит желудок, поскольку родители перекармливают детей, привозят им торты, пирожные, а крем успевает испортиться, да еще в такую жару. А для отца Гущиной сделано исключение, поскольку его жена лежит в больнице и ей предстоит сложная операция.

Они сдвигали слова, как тяжелую мебель. Отец пригрозил написать куда следует.

— Владимир Иванович, — вмешался Матвей в их разговор. Он не мог молчать. — Пойдемте к детям! Если хоть один скажет, что я или Катя кого-то тронули пальцем, — гоните, наказывайте, как хотите.

— Не волнуйтесь, — сухо ответил начальник. — Произошло какое-то недоразумение.

Глаза отца спокойны, как лужи в безветрие. Матвей отвернулся, чтобы не видеть Гущина. Взгляд его уперся в ствол, еле заметные ползли в его лабиринтах муравьи.

— Иди в отряд, — приказал начальник Матвею.

Вечером, когда улеглись спать, Матвей услышал плач. Он вошел в палату. Гущина плакала. Отец рассказал ей об операции, которая предстоит матери. Ай да папа! В минуту душевного горя, в слабости многие подсознательно перекладывают часть своего горя на других. Здесь «другими» оказалась собственная дочь.

— Таня, не плачь, пожалуйста, — Матвей присел к ней на кровать. Сквозь одеяло чувствовалось, как сильно дрожит ее тельце.

— Папа сказал, — слова еле пробирались сквозь слезы, — что на операции мамочка может умереть… А я этого не хочу. Я хочу, чтобы мамочка жила всегда-всегда…

Ком встал у Матвея в горле.

Таня еще хотела что-то сказать, но проглатывала слова. Матвей гладил ее спину сквозь одеяло, а девочки с надеждой смотрели на вожатого, точно и они ждали от Матвея помощи.

Матвею открылся смысл отцовской лжи. Он оболгал вожатых, боясь за то, что и с дочерью может что-то случиться во время материнской болезни. Каким-то, ему одному доступным неестественным чувством он испугался за дочь и решил, что вожатые и начальник будут уделять ей больше внимания, если он пожалуется на вожатых. На время страданий за мать отец хотел как бы освободить себя от страданий за маленькую дочь, которая всегда была необщительной. Но как все вышло нелепо, мерзко! Неужели нельзя поговорить по-человечески?

— Танечка, а у мамы где болело? — спросил Матвей, когда Таня немного успокоилась.

— Вот здесь, — девочка показала на сердце. Ее слезы текли медленнее.

— Ну и что? — успокоил Матвей. — У тебя аппендицит вырезали?

— Нет.

— А гланды?

— Вырезали.

— Ну и больно тебе было?

— Сначала больно чуть-чуть, а потом нет. — Она почти перестала плакать.

— А у твоей мамы операция такая же быстрая. Даже легче. Потому что ты после операции говорила с трудом, а мама твоя будет говорить после операции так же хорошо, как и раньше.

— Правда?

— Правда.

— А у меня тоже гланды вырезали, — вмешалась в их разговор Лена Агапова, лежавшая у окна. — Вот отсюда. — Она открыла горло, и все заглянули туда.

Таня перестала плакать. Матвей долго рассказывал сказки, и Танина палата заснула позже других.

Они с Ольгой встречались в одиннадцать.

Матвей выходил на пятнадцать минут раньше — мог задержаться в дороге, встретив кого-нибудь. Идти до места встречи от силы минут пять. Он шел быстро. Путь лежал мимо котельной. Уголь в нищем фонарном свете — фиолетовый. Он гремел под ногами. Потом нужно было обогнуть яму у сосны. Он шел тихо, вжимаясь в темноту, и все звуки были враждебны. Он обходил случайные острова света. Войдя в калитку, отделявшую лагерь, становился частью леса. Он шел параллельно забору. Светились окна общежития. Останавливался у одной из сосен, переводил дыхание. Каждый раз сердце билось так, словно боялось, что Ольга не придет.

Стоя у сосны, он почувствовал на уровне лица запах смолы, нашел пальцем утолщенье и провел по застывшей гладкости дерева. Отколупнул засохшую смолу и с удовольствием вдохнул сладкий запах. Корни сосны выступали из земли, словно им надоело заниматься своей работой в глубине. Матвей ждал, прислонясь к сосне, спиной чувствуя ее шершавое тело. Пахло мхом и грибной сыростью.

Шорох — Ольга осторожно проходила под окнами общежития. Ее опережала тень. Ольга вошла в лес и, не увидев Матвея, тихо свистнула. Она была необходима, мила, вся — ожидание, нежность, лунный свет.

Он откликнулся ей.

— Не опоздала? — она прильнула к нему, тепло дыша. — Матвейчик, как соскучилась по тебе за день. — И заглянула в глаза: не осудит за честность?