Александр Трофимов - Необходимей сердца

Наверное, в далеком будущем, если люди не найдут более совершенного способа передачи чувств, чем словами, новые, ни разу не употребляемые слова будут рождаться впервые, неожиданные, наполненные соком искреннего чувства, и нельзя будет обманывать словами: у неискренних просто не будет слов. Может быть, любовь научит людей летать без помощи крыльев, ведь в человеке бесконечно много энергии, и любовь, развиваясь в главное для всех чувство, сумеет раскрепостить ее. А пока человек интуитивно чувствует в себе наличие бездонного колодца энергии, но вытаскивает ее по ведерку. Природа куда умнее нас и не скоро доверится нам.

Но и странная, раньше не испытанная грусть ранила Матвея. Он любил сильно, а чем больше любовь, тем многогранней соприкосновение с душой другого человека, тем весомее, многозначительней каждое слово и каждый жест, недаром же любящий понимает, что любимому плохо, и без слов, даже мельком взглянув на него или находясь в далеком далеке. И он знал сейчас, что Ольгу мучит тайная мысль, как бы уменьшая высоту ее радости.

Ольга прислонилась спиной к сосне и этим движением сняла его руки с плеч. И разрезала тишину отстраненным от недавнего поцелуя тоном:

— Ты хоть знаешь, сколько мне лет?

— Разве это имеет значение?

Она улыбнулась и вздохнула:

— Милый Матвей, мне целых двадцать пять лет. Двадцать пять, — она словно наслаждалась, что была старше его, и как бы мучила себя этим. И затаив дыхание: — А тебе лишь двадцать.

— А вот и нет.

— Как нет?

— Мне, Оля, гораздо больше. Мне уже двадцать один год.

— Мне очень грустно.

— Почему?

— Мы живем в обществе, а у него свои законы.

Он испугался, что она уйдет. Вот сейчас. Навсегда. И он не знал, чем остановить ее. Чтобы любить, оказывается, мало одной любви, нужно еще что-то, ну, например, чтобы мужчина был старше.

— Ты не права. Я в этом уверен. Ну и пусть мы будем белыми воронами.

— Белых ворон заклевывают. Поверь. Я знаю. — И глубоко вздохнула.

Ее глаза не смотрели на него. Он взял ее руку и стал гладить ее пальцы. Подушечки были гладкими, словно от частой стирки. Она не уходила, и он предчувствовал, что увидит ее не раз.

Был тихий час, и Матвей смотрел в окно палаты мальчиков. Дети успокоились быстро — на улице было тридцать градусов, и после купания в бассейне с каким удовольствием ложились они в постель. Сон сразу, точно вода, обнимал худенькие тела.

Послышались шаги в коридоре, вошел Семин:

— Твои спят?

— Спят.

— И Гущина спит?

— Гущина не спит. Приходил ее отец и забрал ее. Ему начальник разрешил.

— Папаша и тебя надул, как меня. Мне тоже сказал, что начальник разрешил ему с дочерью побыть. А начальник не разрешал. Сейчас пришел ко мне и говорит: «Почему койка пустая?» Я ему объясняю. А он мне: «Сыскать!» Любой другой ребенок скажет: «Ему можно, а почему мне нельзя». Что отвечать?

Пошли к футбольному полю.

— Давай покричим.

— Давай.

Сложили руки рупором.

— Три, четыре…

— Гу-щи-ны! — треснула тишина. Голос цеплялся за ветки, не желал исчезать, и после него быстро склеивалась тишина.

Крича, прошли по лесу. Никто не откликался.

— Идем, — сказал Семин. — Никуда они не денутся, и нечего гоняться за ними.

— Начальник нас на вертел педсовета наденет.

— Ты в первый раз в лагере, потому и боишься. Мы ни в чем не виноваты.

В лагере встретили начальника.

— Придет Гущин — сразу ко мне, — повелел он. — Матвей поднялся на второй этаж. Постель Гущиной пуста. Катя вышла из второй палаты девочек:

— Не нашли?

— Нет.

— Что ты так переживаешь? Никуда они не денутся.

Шаги в коридоре. Гущина. В руке — гостинцы. Матвей сделал вид, что ничего не случилось.

— Наташа, ты с папой?

— Да, он внизу.

— Иди спи.

На скамейке перед подъездом сидел отец Гущиной, — невысокий, сухой, в очках.

— С вами Владимир Иванович хочет поговорить.

— Пошли, — с угрозой откликнулся тот.

Шагали быстро, нервно. Отец Гущиной заговорил на ходу:

— Дочь моя недовольна. Говорит, что вожатые ругаются, дерутся, едят гостинцы детей. Нужно навести здесь порядок. Начальником и старшей пионервожатой она очень довольна, а тобой и Катей — нет.

Таня Гущина — тихая девочка. Возьмешь ее играть, через десять минут она опять одна, опять в стороне с куклой. Позовешь второй раз — и опять она отойдет от ребят.

— Это неправда! — Вся беспочвенность обвинений обескуражила Матвея.

Подошли к начальнику. Отец Тани стал говорить ему все то, что высказал Матвею.