Хэрриет Эванс - Место для нас [litres]

8. У меня будет новая собака, и я ее назову Уилбур.

9. Сделаю так, чтобы все узнали правду о Флоренс.

Для начала я должна сказать правду ей. А я знаю, что она ничего не знает. Понимаете, вчера я слышала, как мама с папой ссорились. В своей комнате. А я стояла рядом с дверью и слушала, даже не пряталась. Если бы меня увидели, я просто сказала бы: «А я в ванную иду».

То, о чем они говорили, надо хорошенько обдумать. Пока я точно не знаю, правильно ли их поняла. Теперь они не ссорятся так, как тогда, когда мы только приехали жить в этот дом. Наверное, привыкли уже к тому, что мы все здесь.

Мама сказала: «Ты обещал, когда появилась Флоренс, что ты будешь о ней заботиться». А папа сказал: «Обещал. Но и ты, Эм, говорила, что отправишь Дейзи в частную школу, если она будет продолжать плохо себя вести».

Тогда мама сказала: «Я этого не хочу. Уж ты-то должен знать почему».

Вот так они и сказали, слово в слово, и теперь я знаю две вещи: Флоренс откуда-то появилась, а папа хочет отослать меня из дома.

Я не нарочно себя плохо веду. Просто так получается. Я или скучаю, или злюсь, или чего-то не понимаю, а потом вдруг берется разбитое стекло, сломанная школьная доска, и кто-то плачет. Я хотела бы чувствовать себя виноватой, но не чувствую. А папа не чувствует себя виноватым из-за Уилбура? Мисс Тут говорила, что я должна чувствовать раскаяние после того, как мокнула Верити головой в унитаз. Верити трусиха, она вопила и плакала. Я вот не плачу. Мамаша Верити явилась в Винтерфолд и кричала на мою маму, мол, чтобы я больше близко не подходила к дому Верити. Подумаешь, больно нужно. Верити живет в жутком доме, у нее даже цветного телевизора нет, а от ее отца пахнет потом. Терпеть не могла ходить к ним чай пить.

Сижу в нашей комнате, угловой. Вижу, как Билл и Фло играют в какую-то дурацкую игру с Хэдли, нашей новой собакой. А еще вижу старые мечи Билла на лужайке возле моей клумбы с маргаритками, моей клумбы с маргаритками, моей, моей! Они должны были у меня спросить, потому что это мое место, и им нельзя там играть, особенно теперь, потому что там Уилбур похоронен. Это мое место, мое, и только я туда могу ходить. Фло вечно торчит в нашей комнате, когда я хочу побыть там одна. Я их вижу там, и это меня очень, очень, очень, очень злит. Еще я вижу маму в саду, она подрезает розы, и у нее шарфик на голове. Красивый шарфик.

Я знаю еще две вещи. Хэдли – опасный пес. Его отца усыпили за драку. Он мне не нравится. Его взяли, когда узнали, что Уилбур умирает.

И осы. Я вижу, как они залетают под крышу. По одной залетают. Значит, строят там гнездо. Потом их будет больше, и в один прекрасный день они разорвут этот дом на мелкие кусочки.

Мне здесь не нравится. Вот бы убежать. Мама то и дело меня спрашивает, почему мне не бывает стыдно. Не знаю, как это – стыдиться. Я, может, и хотела бы, хотела бы стать такой, как они, но я другая. Я всегда это знала.

21 ноября 2012 г.

Уважаемый профессор Ловелл!

С огромной печалью пишу Вам это письмо. Но поскольку мне ясно дали понять, что мое положение в Британском колледже находится под угрозой, я вынуждена действовать.

Вопрос, которого я хочу коснуться, – не что иное, как самое серьезное из преступлений в сфере науки. Плагиат.

Я пишу для того, чтобы подробно изложить Вам обвинение, которое я выдвигаю против нашего коллеги, профессора Питера Коннолли. А именно: я обвиняю его в том, что его книга «Королева красоты: война, секс, искусство и Бог во Флоренции эпохи Возрождения» (бестселлер номер один, переведенный на пятнадцать языков) содержит целые разделы, написанные мной, однако это нигде не упомянуто. По моим подсчетам, мной написано примерно семьдесят пять процентов книги.

Пожалуйста, прочитайте прилагаемое к этому письму факсимиле главы, посвященной портретным изображениям семейства Медичи, с моими пометками для профессора Коннолли на страницах. Оригинал хранится в надежном месте и может быть изучен Вами в любое время. Мой коллега, профессор Джим Бакстон из Института искусств Курто, готов выступить в качестве эксперта и свидетеля, если это дело будет рассмотрено в суде. Поверьте, для меня чрезвычайно болезненно даже думать о том, чтобы предать человека, которого я когда-то…

– Фло? Флоренс, хочешь чая?

– Сейчас приду!

– Стынет!

– Мама, ну что ты, в самом деле. Я скоро.

Флоренс улыбнулась, слыша собственный голос. В будущем году ей пятьдесят, а стоило пробыть хотя бы один день дома, и все возвращалось на круги своя. Выгнув спину, она покачала головой и услышала хруст позвонков. Старательно моргнув несколько раз подряд, Флоренс уставилась на экран и стерла последнее предложение. Она написала: