Хэрриет Эванс - Место для нас [litres]

– Наш дом был и есть чудесное место!

– Нет. Мы разбежались, каждый пошел своим путем, а почему? Задай себе этот вопрос. К примеру, только что я думала, что ты захочешь мне помочь, замолвить словечко кому-то в газете, чтобы кто-то написал статью, если ты сама не можешь…

Флоренс встала и принялась засовывать листы бумаги и газетные вырезки в потрепанную красную папку.

Люси откинулась на спинку стула. У нее просто голова шла кругом и в прямом, и в переносном смысле слова.

– Ты слышала, что я сказала?

– Да, я слышу тебя, Фло. Просто не знаю, что сказать.

– Ты мне не веришь.

– Верю. О, Фло. Тебе бы надо об этом поговорить с бабулей.

– Я пробовала. Она – как кирпичная стена. – Губы Флоренс искривила жуткая ухмылка. – Люси, я правда пыталась. Если бы папа был жив… Я не могу к ней пробиться. И я поняла, что сейчас лучше не пытаться.

Люси крепко зажмурилась.

– Ты нужна ей. – У нее сердце болело за Фло, за бабушку. – О, Фло, ты же знаешь, ты до сих пор одна из…

– Не говори этого. Не говори: «одна из нас». Люси, клянусь… Просто не говори этого. – Флоренс взяла папку под мышку. – Значит, ты мне не поможешь.

– Написать статью о том, что ты приемная дочь Левши? Только для того, чтобы создать о тебе благоприятное общественное мнение? Не может быть и речи, Фло, разве ты не видишь, что это жуткая идея? Ты… ты просто ужасно расстроена и не соображаешь, что говоришь.

Неправильно, неверно, нельзя было так разговаривать с тетей! Флоренс поджала губы. Люси нахмурилась. «Как это мы можем не быть родными? Она ведь ужасно похожа на своего отца!» Мысли по-прежнему скакали. Люси представляла себе осколки семейного китайского фарфора на полу, и это было невыносимо. Неужели только ей одной хочется собрать эти осколки?

– С меня хватит. Я выговорилась, и даже полегчало, теперь буду жить сама по себе, без вас. – Флоренс вытащила из кармана пальто деньги. На пол посыпались чеки и монеты. Она положила две банкноты на стол. – Прощай, Люси.

– Фло, не уходи.

Флоренс размашистым шагом покинула ресторан, по пути опрокинув стул. Люси оцепенела. Подошел смущенный официант и протянул ей счет, после чего принялся ликвидировать устроенный Флоренс беспорядок.

«Я все напутала, – думала Люси с тоской. – Бабуля столько лет скармливала мне идею об идеальном семействе! А теперь ясно, что это неправда. Потому что после таких ужасных происшествий мы, похоже, друг другу совсем не помогаем. Мы рушимся, как карточный домик».

Официант принес сдачу. Монетки звякнули, упав в керамическую пиалу. Люси повернула голову и посмотрела за окно, на бледно-голубое небо, и услышала приглушенный гул Лондона. Она пожалела о том, что никто не заберет ее отсюда, не увезет из города, не доставит в яркую, теплую комнату в Винтерфолде, и она не услышит, как Марта поет внизу, а Левша рассказывает ей о чем-то, как воркует радио, лает пес… Этот мир исчез навсегда, и Флоренс права.

Люси взяла сдачу и медленно пошла вниз по лестнице, к теплу лондонской весны.

Июнь 1947

Днем раньше он рисовал в районе Лаймхаус и там увидел четверых детишек, которые подрались из-за куклы. Кукла была с личиком китаянки, с розовыми кружочками на щечках, на месте носа – дырка, на лбу вмятина, и когда дети тянули ее, каждый в свою сторону, кукла трещала по швам.

– Отдай, отдай, отдай, гад такой, она моя, моя!

– Не отдам, отцепись!

– Вот я мамаше твоей скажу, как ты со мной разговариваешь, Джим.

– А мне плевать, говори.

Кукла была из разбомбленного дома в конце короткой улицы. Завалы после бомбежки разобрали, но в живых не осталось никого. Эта кукла кому-то принадлежала. Ее подарили маленькой девочке – быть может, в последнее Рождество. И никто не думал, что скоро кукла попадет в чужие руки.

Дэвид делал зарисовки, которые никогда никому не показывал. Он замечал такое, такие подробности, которые не всем бросались в глаза. К примеру, до сих пор где-то можно было увидеть фрагменты человеческих тел. Однажды в куче щебня он нашел палец – совсем рядом с тем местом, где играли дети. Палец был стариковский, судя на распухшему суставу и морщинистой коже.

И вот теперь он, его отец и Кэсси ожидали, как очень многие лондонцы, завершения строительства новых домов, которое началось после войны. Строили вдоль Сити-Роуд и за рынком. Скоро у их семьи будет новый дом. Смешно. Можно подумать, у них настоящаясемья.

Тетя Джем и дядя Сид переехали в Уолтэмстоу. Время от времени тетя Джем заходила на чай повидать малышку Кэсси – так она говорила. Чтобы убедиться, что о ней хорошо заботятся. Хотя никогда не задерживалась больше чем на час. В Ислингтоне ни тетя Джем, ни дядя Сид не появлялись по другим причинам. Слишком много плохих воспоминаний. Они видели, как бомба угодила в статую Ангела, были свидетелями мародерства, знали, как изменились люди. У дяди Сида двоюродного брата посадили в тюрьму за воровство свинца после авианалета. Тетя и дядя говорили, что им слишком тяжело возвращаться. Однако Дэвид знал, что, помимо всего прочего, Сид и Джем не хотят видеться с Томом Дуланом. Они посылали Кэсси маленькие подарки – вязаные кофточки, ленточку для волос, всякое такое. А Дэвиду не посылали ничего. Ему было уже почти семнадцать. У него все будет хорошо – ведь он ходил в расфуфыренную художественную школу в Блумсбери, неподалеку от того места, где они теперь жили, верно? Мистер Уилсон, учитель живописи, написал в институт художеств; Дейви попросили прийти и показать свои работы, а потом предложили ему полную стипендию. Тетя Джем и гордилась этим, и недоумевала – как же это так, чтобы ее племянник, который ничегошеньки не делал, а только рисовал… «Эмили ужасно радовалась бы, мой дорогой», – говорила она.