Кейтлин Моран - Стать Джоанной Морриган

Зизи пишет только о тех музыкантах, которых любит. За исключением Стинга, с которым ведет затяжную воображаемую войну. Зизи пишет, как настоящий фанат. Вот почему он до сих пор остается самым непрезентабельным автором в «D&ME». Однажды я слышала, как Кенни назвал его «групи».

– «Спасибо»? Спасибо, не надо, – сказал Кенни, после чего истерически расхохотался и поручил Зизи очередное задание: написать отзыв о выступлении очередной никому не известной инди-команды в каком-то очередном провинциальном гадюшнике. Кажется, где-то в Дерби.

Но вернемся к нашему разговору с Крисси.

– Э… – говорю я ему. Просто не знаю, что еще можно сказать. Мне никогда даже в голову не приходило, что брат, может быть, и не относит меня к числу своих самых любимых авторов. Момент, прямо скажем, неловкий. Я размышляю, не извиниться ли мне еще раз за былые сеансы сатанинского онанизма – просто чтобы хоть что-то сказать, потому что молчание уже затянулось, – но Крисси сам понимает, что надо хоть как-то сгладить неловкость. Он выразительно смотрит мне прямо в глаза и наставляет на меня указательный палец, резко взмахнув рукой. Начинается следующая песня: «Я останусь в живых».

Крисси идет ко мне, изображая крутого танцора на показательной дискотеке. Все еще немного обиженная, я делаю ему знак: не подходи. Но как-то неубедительно.

Протянув руку под моим плечом, Крисси выключает свет. Мы с ним часто устраивали Затемненные дискотеки, когда были помладше. Мы гасили весь свет и танцевали под «Жарче июля» Стиви Уандера, в темной комнате, чтобы не видеть друг друга и танцевать от души, не стесняясь своих корявых движений и некрасиво трясущихся задниц.

Я всегда буду танцевать в темноте с Крисси. Он навечно записан в мою бальную книжечку. В зеленом свечении индикатора на магнитоле я нахожу припрятанную бутылку «MD 20/20», отпиваю глоток и предлагаю бутылку Крисси – он думает долго, почти минуту, а потом все-таки пьет.

– Йо-хо-хо! – говорит он фальцетом.

– А то! – отвечаю я тоже фальцетом.

Мы танцуем и пьем вино под «Ночную лихорадку», «Трагедию» и «Пустые слова», и уже под «Мне нужно кое-что тебе сказать» дружно падаем на кровать, оба вспотевшие и слегка пьяные.

– Боже, «Bee Gees» такие геи , – говорю я в перерывах между словами песни. Мы с Крисси, конечно же, подпеваем. Лежим в обнимку, как раньше, когда мы были совсем-совсем мелкими. Возимся, словно щеночки, на одеяле. – Мне бы хотелось, чтобы у меня был друг-гей. Интересно, в Вулверхэмптоне есть хоть один гей? Или их всех пристрелили?

Крисси слегка напрягается, как бы деревенеет, а потом тяжко вздыхает.

– А Кенни разве не гей? Ваш редактор в журнале? – говорит он. – Разве вы с ним не дружите?

Я на секунду задумываюсь о Кенни. О Кенни в его коротеньких шортах из обрезанных джинсов. О Кенни, который глотает свои кошмарные амфетамины и тайком слушает «Yes».

– Он не того плана гей, – говорю я.

И тут вдруг включается свет, и в комнату входит разъяренный папа.

– Что вы тут топчетесь, как стадо слонопотамов? Близнецы пытаются заснуть, – говорит он, глядя на нас, развалившихся на кровати.

Он мгновенно врубается в обстановку: грохочет музыка, я лежу, навалившись на Крисси. Сжимаю в руке бутылку «MD 20/20».

– Ага, понятно, – говорит папа. Вся его ярость вмиг угасает. Он протягивает руку, выразительно впившись взглядом в бутылку.

– Пробковый сбор.

Я предпринимаю жалкую попытку спрятать бутылку под кофту, но папа стоит с протянутой рукой, папа ждет. Я отдаю бутылку ему, и он отпивает хороший глоток. Как истинный профи.

– Примерно пятнадцать процентов, – говорит он, поднимая бутылку на свет и оценивая новый уровень содержимого. Секунду подумав, он отпивает еще глоток.

– Плюс чаевые, конечно. – Он возвращает бутылку мне.

Потом садится на кровать, заставив нас потесниться, и опять отбирает у меня бутылку.

– И не забудем про НДС, – говорит он и отпивает еще глоток.

В бутылке почти ничего не осталось.

– Так что вы тут делали? – интересуется папа, глядя на диски и плотные бандерольные конверты, разбросанные по всей комнате.

– Я разбирала почту. Я же теперь музыкальный критик, мне шлют материалы. Это достойные экземпляры. – Я показываю на одну стопку дисков. – А это убожество как оно есть. Буду их подвергать сокрушительной критике.

Папа смотрит на кучу конвертов, и взгляд у него какой-то странный. Я не сразу врубаюсь, что с ним такое, а потом до меня доходит: точно в таких же конвертах он рассылал свои демки по лондонским студиям звукозаписи, и эти демки потом возвращали, сопроводив вежливыми отказными записками: «Уважаемый ПЭТ МОРРИГАН, благодарим за представленные к рассмотрению материалы, но к сожалению…»