Кейтлин Моран - Стать Джоанной Морриган

– Я думал, ему это будет полезно с образовательной точки зрения, – говорит Крисси, глядя на Люпена. – Но он заснул до того, как показали сюжет о голых уборщиках.

– Я целовалась! Впервые в жизни! – говорю я с торжествующим видом. По дороге домой я думала только о том, что вот сейчас я приду и расскажу Крисси. Мне почему-то казалось ужасно важным рассказать обо всем Крисси.

– Ага, – говорит он, глядя в экран телевизора.

– Это мой первый поцелуй! – поясняю я на всякий случай.

– Угу, – говорит Крисси.

– Я не хотела, чтобы ты… за меня волновался. Ну, что я ни с кем не целуюсь, – говорю я. – Я боялась, а вдруг ты подумаешь, что со мной что-то не так. Но нет! Со мной тоже целуются!

Крисси смотрит на меня.

– Это, случайно, не Гарет с тобой целовался? – спрашивает он. – Такой… ну… самый обычный?

– Да! Это был Гарет! Это был Гарет!

– В прошлом году он переспал с Жирным Томми, – сообщает мне Крисси.

Я все еще пытаюсь сообразить, что делать со своим лицом, и тут он добавляет:

– Папа хотел с тобой поговорить. Он в саду. Снова ужратый.

Я тоже ужратая, так что все хорошо – мы с ним будем ужратыми вместе! Собственно, для того люди и напиваются. В этом весь смысл.

Папа сидит в глубине сада, на скамейке, которую сделал сам – разумеется – из доски и кирпичей. Горящий кончик его сигареты порхает в воздухе в темноте, словно крошечный блуждающий огонек.

– Привет, Джо! – говорит папа и пододвигается, освобождая мне место. – Хороший был вечер?

– Ага, – говорю я и сажусь рядом с ним.

Я люблю сидеть с папой вдвоем, как сейчас. Когда я была маленькой, мы с ним ездили за покупками. Только вдвоем, я и папа. Приезжали пораньше, пока в супермаркете нет толпы, и сидели на низком заборчике перед входом, ждали, когда откроется магазин, и папа рассказывал мне истории из своего детства в шропширской деревне, в многодетной семье с семью братьями и сестрами.

– Тогда никаких социальных пособий не было и в помине, – говорил он, пока мы сидели и ждали. Мальчишка-подросток в рабочей спецовке ходил по стоянке и собирал магазинные тележки, брошенные со вчерашнего вечера. Катясь по асфальту, они оглушительно дребезжали. – Церковь давала какие-то деньги совсем неимущим. Священник ходил по домам и смотрел, как живут прихожане, и если вдруг видел, что у тебя есть какая-то мебель, которую можно продать, то – хлобысь! Никаких больше тебе вспоможений от церкви. Так что когда приходил проверяющий, твоя бабуля держала его у передней двери, отвлекала беседой, а мы с братьями-сестрами хватали столы и стулья, тащили их в сад через заднюю дверь и перекидывали во двор к соседям. А соседи швыряли свою мебель к нам, когда проверяющий приходил к ним . Вся улица метала матрасы через заборы, когда священник ходил по домам. Сверху, откуда-нибудь с самолета, это, наверное, смотрелось бы очень смешно. Массовая эмиграция мебели для упреждения беды.

– У вас, наверное, была очень дружная деревня, – говорила я папе, болтая ногами в лучах раннего солнца.

– Да какая там дружная? Жуть и мрак беспросветный, – жизнерадостно отвечал папа. – Война только-только закончилась, половина мужчин в деревне вернулись контужеными, и все пили по-черному. Мужья били жен, и это считалось нормальным. Никто даже слова не говорил против. Приходит женщина в лавку, под глазом фингал. Никто и не спрашивает, что случилось. Все и так знают, что она скажет. «Я врезалась в дверь». Время было такое, Джоанна. Трудное, лютое время. И люди тоже зверели. В школе монахини лупцевали детей линейкой, если ребенок-левша писал левой рукой.

– И тебя тоже ?

– Ну да. В детстве я был сущим ангелом, Джо. Сущим, блядь, ангелом, а не ребенком. И вот тебя ставят перед всей школой – пять ударов по левой ладони, – чтобы ты не смог держать карандаш в левой руке. Старые сучки.

Я размышляю о папином корявом почерке. Теперь папа пишет правой рукой, и мы всегда потешаемся над его неразборчивой писаниной с отдельными буквами, перевернутыми в обратную сторону. Когда папе поставили инвалидность, наверное, больше всего он обрадовался тому, что теперь ему можно уже не подписываться полным именем. «Вместо подписи ставишь крестик! Как шпион , ептыть!»

– Вот почему я сбежал и прибился к рок-группе, – рассказывал он. – Свалил из этого мрачного места при первой возможности. Через полгода вернулся проведать своих, весь такой в брюках-клешах, с волосами до задницы. Мы всей группой приехали, притащили гашишные трубки из Турции, а саму травку из Лондона. Взорвали всем мозг. В общем, нас встретили ничего так, нормально. Только басиста выгнали ужинать на крыльце.