Кейтлин Моран - Стать Джоанной Морриган

Пауза явно затягивается.

– Скоро я о тебе напишу, папа, – говорю я. – Просто мне нужно выбрать момент.

– Да, – кивает папа. – Нужно выбрать момент. Время решает все. Точный расчет. Ритмы Вселенной. Сложные взаимосвязи. Хитросплетения.

Я смотрю на него. У него совершенно стеклянные глаза. Похоже, сегодня как раз такой день, когда папа держится исключительно на таблетках.

Я не забываю о папе, просто я… занята другими делами. В основном занят мой рот. С того разговора прошло два месяца. Я встречалась с Тони Ричем уже шесть раз. Последний раз – у него дома, где я остаюсь на ночь якобы на «девичнике» у подружки: три долгих, влажных, протяжных часа поцелуев при свете экрана его компьютера, что зеленовато мерцает в углу, демонстрируя недописанную статью о «My Bloody Valentine». В конце концов я забираюсь на Тони сверху, и его лицо тонет в тени.

В ту ночь у нас не было секса, потому что у Тони «вроде как есть постоянная девушка», но этой «вроде как девушки» больше нет, когда я в следующий раз приезжаю в Лондон.

– Я снова холост и одинок, – сообщает он в пабе после редакторского совещания, потом хватает меня за руку, тащит наружу и целует уже в дверях, на жарком летнем пороге. Я поднимаю глаза и вижу, что половина редакторского состава высунулась из окна и наблюдает за нами, всячески выражая свое одобрение, пусть даже и очевидно язвительное. Я машу им рукой, как королева, а Рич делает пальцами знак победы, и мы снова целуемся. В конце концов наблюдателям надоедает на это смотреть, и они отлипают от окон.

Мы возвращаемся в бар и пытаемся включиться в общий разговор, но мы оба так одурманены возбуждением, что сосредоточиться невозможно при всем желании: его руки шарят по моему бедру, забираются мне под юбку, и я сижу рядом с ним, прижимаюсь к нему и чувствую, как его сердце колотится под рубашкой.

– Вам не кажется, что их надо оставить наедине? Панды должны размножаться без посторонних глаз, – говорит Кенни, когда становится ясно, что мы сейчас категорически неспособны к коммуникативному взаимодействию, на что явно указывают мои расширенные зрачки и отрешенные реплики Рича, совершенно не в тему и невпопад.

Я беру Рича за руку и увожу обратно на улицу. Мы снова целуемся. Потрясающее ощущение. Совсем не такое, как с Поцелуйщиком. Это полный, чистейший восторг. Рот у Рича огромный и упоительный – как нескончаемый праздничный пир, великолепный банкет, на который меня наконец пригласили. От таких поцелуев кружится голова. От таких поцелуев мертвые возвращаются к жизни. Он держит в ладонях мое лицо, и каждое его движение пронизано неторопливой, ликующей радостью – я абсолютно уверена, что это лучшие поцелуи за всю историю человечества. Это первые поцелуи за всю историю человечества, за всю историю Вселенной. Мы изобретаем их прямо сейчас. Еще десять минут назад никаких поцелуев не было и в помине. Если кто-то возьмется дойти до истоков этого удивительного явления, он придет прямо сюда – к дверям пиццерии напротив вокзала Ватерлоо, где такси проезжают мимо, и люди проходят буквально в шаге от нас и совершенно нас не замечают, и Тони Рич целует меня в уголки рта – неспешно и вдумчиво, – а потом снова уходит вглубь. Кроме нас, больше никто не додумался до такого. Мы были первыми. Самыми первыми.

Когда кто-то целует тебя вот так, ты вся – истома и сладость. Ты – канун Рождества, ты – ракета, летящая на Луну, ты – стая жаворонков над лугом. Мои туфли вдруг стоят миллион фунтов, мое дыхание чуть отдает шампанским. Когда кто-то целует тебя вот так, ты становишься смыслом всего мироздания.

Именно я предложила поймать такси – именно я расстегнула первую пуговицу, когда мы проезжали по мосту Ватерлоо. В книгах галантные кавалеры всегда говорят барышне: «Ты уверена?» – прежде чем открыть дверь в квартиру, но Тони не стал терять время на глупый вопрос. От меня исходила такая волна желания, что мы оба были как пьяные – и когда возбужденный мужик прижимается к тебе своей мощной эрекцией в течение часа, все вопросы обычно бывают излишни.

И мы рухнули на постель и занялись сексом.

Потеря невинности – странная штука, когда размышляешь об этом не первый год. В сексе как таковом не было ничего удивительного – если не считать поцелуев, сравнимых с рождением сверхновой звезды, которое не предсказал бы даже сам Нострадамус от мастурбации, пока оно не случилось бы с ним, с его собственный ртом. Технически все было именно так, как я себе и представляла – влажные пальцы, жадные рты, и вдруг – наконец-то! – ты ощущаешь кого-то в себе .