Кейтлин Моран - Стать Джоанной Морриган

Их жизни всегда одинаковы, из поколения в поколение. Ни одно социальное потрясение их не затронет. Крепкому среднему классу все нипочем. Что самое худшее из того, что им может сделать правительство? Поднимет налоги до 90 процентов и прекратит вывозить из контейнеров мусор? Но ты сам и все твое окружение – все равно будете пить вино. Разве что чуть подешевле. И все равно будете ездить в отпуск. Разве что чуть поближе. И все равно расплатитесь по ипотеке. Разве что чуточку позже.

А теперь возьмем бедных. Что самое худшее из того, что им может сделать правительство? Отменит бесплатное медицинское обслуживание – при отсутствии возможности обратиться в платные клиники. Отменит бесплатное среднее образование – при отсутствии возможности определить детей в частную школу. Выкинет тебя из дома, не предоставив в обмен никакого жилья. Когда средний класс возмущается социальной политикой государства, речь идет об их «плюшках», о налоговых льготах и инвестициях. Когда бедные возмущаются социальной политикой государства, они борются за выживание.

Для бедных политика всегда важнее. Всегда. Вот почему мы бастуем, и выходим на митинги, и впадаем в отчаяние, когда наша молодежь не ходит голосовать. Вот почему и считается, что бедным чужды возвышенные устремления. Мы – приземленные, простые люди. Никакой нам классической музыки – никаких исторических памятников, никаких отреставрированных старинных напольных покрытий. Мы не испытываем ностальгии. Не тоскуем о дне вчерашнем. Мы не любим вспоминать о прошлом. Не любим, когда нам напоминают о прошлом. Потому что ничего хорошего в прошлом не было: сплошная смерть в шахтах и прозябание в трущобах, поголовная безграмотность и отсутствие избирательных прав. Никакого достоинства. Только отчаяние. Вот почему настоящее и будущее – для бедняков. Вот наше место во времени: выживаешь, как можешь, сейчас и надеешься, что потом будет лучше. Мы живем здесь и сейчас – ради наших стремительных, сиюминутных, маленьких радостей, чтобы хоть как-то себя подбодрить: сахар в чай, сигарета, новая быстрая песня по радио.

Когда общаешься с бедными, всегда следует помнить, что, для того чтобы куда-то пробиться, людям из неблагополучных районов нужно в десять раз больше усилий. Это чудо, что люди из бедных кварталов с неудачным почтовым индексом могут хотя бы куда-то пробиться, дружище. Это чудо, что они вообще что-то делают».

Кайт, как всегда, напивается по ходу интервью, и дальше все уже не так серьезно. Настроение поднимается. Джон говорит о предстоящих гастролях в Европе. И как он взял шефство над ленивцем в Лондонском зоопарке («Внешне мы с ним похожи один в один. Я надеюсь, что, если бы мы с ним поменялись местами, он бы тоже проникся ко мне симпатией»).

Но здесь, в Центральной библиотеке, я сижу и старательно прячу слезы. Не хочу, чтобы кто-то увидел, как я реву. Вот оно как. Я живу в бедном квартале с неудачным почтовым индексом. Я и есть неудачный почтовый индекс. Я люблю Джона Кайта. Он знает об этих несчастных 11 процентах. Я хочу убежать, бросив коляску с близнецами в читальном зале, – убежать к Джону Кайту, и пожать ему руку, и закатать рукав, и показать ему мою новую татуировку, которую я обязательно сделаю. Это будет надпись: «ВВ4 – неудачный почтовый индекс».

Я хочу всюду носить с собой это интервью – как самый главный ознакомительный документ. В супермаркет, в собес, в «D&ME». И показывать его людям, и говорить: «Вот что это такое. Вот что со мной происходит. Вот почему я такая уставшая».

Да, я безумно устала. И в то же время я вся на взводе.

Потому что я никогда никому не признаюсь, но я-то знаю, что это только моя вина. Наша внезапная, жуткая, всепоглощающая нищета – это моя вина.

Обстановка в доме накалилась практически до предела. Уже трижды мне приходилось загонять Люпена и близнецов в спальню и включать «Мост над бурными водами» Саймона и Гарфанкела на полной громкости, пока мама с папой ругались внизу. Их ссоры всегда завершаются одинаково: папа уходит из дома и идет в «Красный лев», где напивается в компании Джонни Джонса, а мама перебирает стопку неоплаченных счетов, словно от многочисленных прикосновений суммы на них сотрутся.

Крисси, кажется, пребывает в глубокой депрессии. Он собирался поступать в университет, но сейчас явно не время заводить разговор о вещах, предполагающих непосильные денежные затраты, и Крисси как бы погрузился в молчаливое оцепенение. Как будто он временно притворяется мертвым.