Ремус Лука - Избранное

В воскресенье жена опять ранним утром ушла с Мариукой. Он не спросил, куда. Он и так знал. И еще быстрее закружились черные мысли. После обеда он сидел на табуретке около печки, слушал и ничего не понимал из того, что читала Ана в газете, однако заговорить так и не осмелился. Он все собирался с духом, тяжело пыхтел, словно мешки ворочал, но рта так и не раскрыл. Ана читала и читала, но видно было, что и ее мысли где-то далеко. Он знал, где витают мысли Аны. Саву Макавея тоже, казалось, не волнуют вести из большого мира, потому что он не выскакивал, как обычно, со своими замечаниями: «Видал, а, какие свиньи эти американцы? Ну, чисто гитлеровские фашисты», — или: «Видал, а? Вон они какие, итальянцы-то — огонь! Лихие парни. Отберут они землю у помещиков. И хорошо сделают!» — или, «Видал, а? У французов-то забастовка? Знаете, что это такое — забастовка? Погодите, я вам объясню» (хотя объяснял уже раз двадцать). Но теперь Макавей молчал, упорно размышляя о чем-то необычайно важном, судя по его наморщенному лбу. Даже Мариука молчала. Петре казалось, что эти люди живут в чужом ему мире, в мире, который не открывает перед ним ни одной своей двери и мало-помалу отдаляет от него Ану. Теперь его уже пугало не то, что Ана не будет стирать ему белье и готовить обед, он боялся чего-то более страшного, такого страшного, что даже и представить себе не решался. Поэтому Петре и хотелось рассказать Ане, что и он получил ответственное задание, немножко поважничать перед ней, но откладывал. Может быть, она даже и слушать-то его не станет. У нее теперь на уме только клуб. А до него, до Петри, ей и дела нет.

Ночью он спал мало. Все думал, как бы ей сказать. В понедельник утром, умывшись и позавтракав, он спросил:

— А в госхоз не пойдешь? Работы там невпроворот.

— Пойду, почему же… — ответила она и тут же стала повязывать платок.

«Гляди-ка, пошла!» — думал Петря, пока они шагали через холм по тропинке, которая выводила на дорогу в Кэрпиниш. Она молча шла впереди него, стройная, гибкая. Он обнимал ее ласковым взглядом и радовался: «Гляди-ка, пошла!» Он опять подыскивал слова, чтобы сообщить ей новость. «Может, теперь лучше всего и сказать, — размышлял он. — Я бы так сказал: «Ана, знаешь что?..» А она бы спросила: «Что?» Тогда бы я сказал: «Знаешь, у нас скот переводят в новое помещение». — «Правда?! — сказала бы она. — А кто его переводит?» — «Я». — Она бы ничего не спросила, только удивилась бы. Тогда бы я ей сказал: «Меня сделали скотником». А она бы сказала: «Я очень, очень рада. В добрый час». — «Значит, и я чего-то стою!» — сказал бы я. Нет, не сказал бы, а то она бы рассердилась…»

Потом бы рассказал ей, как в субботу вечером пришел директор, хлопнул его по плечу и сказал: «Пришло время и тебе идти на повышение. Будешь теперь скотником. Бери на себя стельных коров… Поздравляю». Так бы и Ане сказал: «Говорит он мне: «Поздравляю». И руку подал…» Потом ветеринарный врач, что пришел вместе с директором, отозвал его в сторону и начал строго наставлять, чтобы он смотрел в оба, потому как через неделю-другую должны отелиться пять коров, что если будет какое затруднение, то тут же, немедленно, звать доктора, чтобы телятам не позволяли сразу сосать, и много еще чего наговорил. А Петря на все отвечал: «Понимаю!» — и только под конец сказал: «Хорошо!» И директор и доктор удивлялись, почему он не радуется, а он радовался, только не показывал этого. И ему хотелось сказать Ане: «Я был очень рад, только не показал им».

Выйдя на дорогу к Кэрпинишу, они смогли идти рядом. Ана взяла его за руку, так просто, так естественно, и, заботливо оглядев, сказала:

— Я думаю, на те деньги, что мы получим в кооперативе за циновки, нужно купить тебе рубашку.

— У меня же есть три новые: две на каждый день, одна для воскресенья…

— Три — это не много… Я хочу, чтобы ты ходил чисто.

Петря ничего не ответил. «О рубашке подумала!» И он почувствовал гордость оттого, что у него такая жена.

Вскоре они пришли в госхоз, а он так ничего ей и не сказал. В воротах они расстались, попрощавшись. Ана пошла к складам, откуда слышались звонкие женские голоса, веселый смех, а ее муж направился к коровнику.

День прошел незаметно. Петря принял и распределил по стойлам около тридцати коров, которые должны были отелиться в этом месяце. «Здесь работать — не шутки шутить», — подумал он, со свойственными ему добросовестностью и вниманием осматривая каждую корову. Петря остался доволен: коровы здоровые, упитанные. Он слегка поглаживал их по огромным животам, почесывал между рогами, называл по имени. Петря Нуку любил скот и с удовольствием за ним ухаживал. Он быстро разбирался, какой у коровы норов, охотно разговаривал с ними, убежденный, что они его понимают, угадывал по их большим влажным глазам, по протяжному призывному мычанию и взмахам хвоста, по тому, как они тяжело поводили боками, что именно им нужно, и успокаивал: «Хорошо, хорошо, будет тебе вода», или: «Что, уже готова разродиться? Погоди-ка маленько».