Леонид Бежин - Ангел Варенька

— Что ж удивляться! Результат закономерен, — сказал Глеб Савич и, не понимая до конца ее отношения к случившемуся, сделал вид, что свое отношение считает нужным до поры скрыть, — Что собираешься предпринять?

— А ты? — спросила она, как бы испытывая, долго ли он способен разыгрывать благородное невмешательство там, где на самом деле испытывает лишь вялое и немощное равнодушие.

— Что я! Меня вы давно отстранили…

— Не время считаться, Глеб!

— Время… время собирать камни и время их бросать, — возвестил он торжественно и сам же слегка зарделся: это прозвучало не так, как ему хотелось. — В общем, моя точка зрения такова, что пусть женится. Пусть! Лично я пас, как говорится…

— Глеб! — воскликнула Нина Евгеньевна, беспомощно уронив руки. — Как ты можешь! Ведь у нас семья!

— Нет у нас никакой семьи! — вскрикнул Глеб Савич, странно взмахнув рукой. — Ничего у нас нет… вот и все!

Глеб Савич высказал самое наболевшее: в глубине души он причислял себя к страдальцам. Его тайные муки были скрыты от людского глаза, и, глядя на него, никто бы не подумал, что Глеб Савич Бобров страдает. Он предпочитал молчать о своих душевных ранах и в разговорах о себе считал уместной насмешливую небрежность, как бы освобождавшую собеседника от обязанности слишком ему сочувствовать. Причиной этому была отнюдь не ложная скромность, и Глеб Савич ни перед собой, ни перед другими не умалял значения собственных переживаний. Напротив, он словно бы признавал некую общественную опеку над своим душевным покоем. Глеб Савич имел полное право сказать обществу: вот люди, причинившие мне душевную боль, и общество тотчас же наказало бы виновных. О, как вознегодовало бы воображаемое им общество, узнав о том, что вместо жизни, наполненной тонкими эстетическими переживаниями, его любимец Глеб Савич Бобров ведет жизнь, полную будничной борьбы и мучений. Но он как бы не прибегал к гласности, а молчаливо нес свой крест. В этом-то и была его роль страдальца, страдальца тайного, добровольного и безропотного.

Глеб Савич был уверен, что люди, досаждающие ему своими просьбами и корящие его тем, что он не проявляет о них заботу, на самом деле лишь благодаря этой заботе и существуют. Его тайное страдальчество словно питало их живительными соками, и, когда Глеб Савич закричал, что у него нет семьи, он из молчаливого и тайного страдальца впервые стал страдальцем явным и агрессивным. Он двинулся в наступление, чтобы уязвить тех, от кого сносил унижения, и его не заботило, кем он будет выглядеть в их глазах и каким именем его назовут. Глеб Савич соглашался на любое имя, лишь бы освободиться от того, что подпочвенной влагой напирало изнутри, из потемок души. Он упивался собой в ту минуту, и даже ощущение собственной неправоты не останавливало его воинственную и страдальческую душу.

Света боялась в себе неожиданного. С детства она росла без отца, и мать, поглощенная заботами, почти не обращала на нее внимания. Поэтому Свету никогда никто не воспитывал, и вместо воспитателя и советчика она слушалась того привычного мнения о самой себе, которое складывалось у знавших ее людей. Чтобы вести себя правильно, надо было ни в чем не противоречить этому мнению, постоянно оправдывать его своими поступками: это было единственным способом избежать ошибок. Поэтому Свету охватывал страх; если в душе поднимались неведомые ей чувства, она суеверно гнала их прочь, хватаясь за соломинку привычного. Запас привычного истощался, а запасы неведомого скапливались, набухали и лавиной устремлялись в прорехи, которые она не успевала залатывать. Минутами Света до неузнаваемости менялась. Кто-то помимо нее совершал поступки, которых она никогда не ждала от себя и поэтому не знала, как их оценивать, как к ним относиться.

Когда обнаружился Жоркин обман, она стала тихо преследовать мужа. Внешне она оставалась по-прежнему терпеливой и робкой, но в душе совершалась кропотливая работа, направленная на то, чтобы доставить мужу побольше зла. Света чувствовала странную готовность творить зло, испытывая редкое наслаждение от сознания причиненной кому-то боли. Из человека доброго и уживчивого она катастрофически быстро превращалась в злого человека, и остановить ее ничто не могло. Иногда Света сама пугалась тайной нацеленности своих слов и поступков, даже не распознавая их до конца, и тогда как бы списывала смутно ощущаемую вину на свое неведенье, служившее незримым исполнителем ее воли.