Леонид Бежин - Ангел Варенька

Она не поверила.

— Жорик, как же?! Ты шутишь?!

Он был настолько готов возмутиться ее непониманием, что возмущение выплеснулось без всякого повода.

— А вот так же, вот так же! Доложили жене-то!

— Жоренька…

— Что ты заладила! Думаешь, я очень рад!

— Давай убежим… куда хочешь!

— Дура…

— Тогда давай немножко не будем встречаться, а потом снова будем…

Он опять хотел возмутиться, но не смог.

— Нет, Валюша, хватит мне неприятностей, — сказал он хмуро.

Катя была уверена, что все плохое в жизни — от людей, а все хорошее — от вещей. Людям трудно ладить друг с другом, каждый стремится выгадать за счет другого, и поэтому меж ними всегда борьба и скрытое соперничество. Но вот с вещами человеку легко. Вещь требует лишь самого малого — чтобы с ней бережно обращались, а взамен дарит человеку покой и счастье.

Открыв для себя это правило, Катя поразилась его мудрости. Она даже пожалела, что откровение снизошло слишком поздно и сорок лет жизни прошли у нее впустую. Катя гонялась за химерами, пробуя устроить счастье с мужем, с дочерью, с домашними, и что из этого вышло?! Да ничего… Муж стремился не к тому, чем она его щедро одаривала, а к тому, что можно было стащить украдкой: по воскресеньям рвался удить, за грибами, черт-те куда, лишь бы подальше от созданного ею рая! И кончилось тем, что появилась у него вдова, он забрал чемоданы и перебрался к ней навсегда.

Тогда Катя новым взглядом посмотрела вокруг и убедилась, что и у других те же несчастья. Люди словно чашки весов: то одна перевешивает, то другая, а равновесия нет. Но те, кто поумнее, не страдают из-за домашних неурядиц: хорошо одеться, купить красивую вещь, и жизнь кажется радостной и счастливой. Катя замечала, как склонность к вещам перевоспитывала людей — и безнадежный пропойца забывал о спиртном, разыскивая по магазинам мебельный гарнитур или кухонные полки. Катя тоже заболела этой страстью. Вещи окружали ее тесным кольцом, и она была с ними на редкость заботливой и аккуратной: сиденья стульев обшила чехлами, а окна держала зашторенными, чтобы мебель не выцветала на солнце. Так почему же не было счастья?! Катей овладевала мнительная догадка, что ей подсунули вещи иные, чем другим, похуже, с брачком, и Катя отчаивалась. Ей словно бы достались списанные и отслужившие свой срок вещи, и хотя внешне они выглядели как новенькие, Кате казалось, что неведомый похититель украл их сокровенную сердцевину, их души, и они стали похожи на нарумяненные и набальзамированные мумии.

Нина Евгеньевна была поражена узнанной новостью. Она не хотела в состоянии возбуждения говорить о ней мужу, зная свойство Глеба Савича — он ведь актер — улавливать не смысл самих слов, а как бы заложенный в них нервный импульс. Если сообщить ему печальным голосом о радостном событии, Глеб Савич сначала огорчится и сникнет и лишь потом поймет, что надо радоваться, и станет с жаром убеждать в этом жену. Поэтому на этот раз Нина Евгеньевна старалась как можно скорее обрести душевное равновесие, чтобы выдать мужу голую справку: Кузьма намерен жениться.

Нина Евгеньевна заранее готовила себя к женитьбе сына. Она не стремилась к максимальному участию в этой женитьбе, а, наоборот, удерживала себя в позиции умного и заинтересованного наблюдателя. Участию же надлежало проявиться тогда, когда она воспитывала в сыне качества, необходимые для правильного выбора, но, словно хороший тренер, Нина Евгеньевна отступала назад, лишь только приближался момент применить теорию на практике. Она надеялась на правильность своего воспитания и вот почувствовала, что в выборе сына оно сыграло самую ничтожную роль: какая-то сторонняя сила вмешалась и разрушила все расчеты.

Нина Евгеньевна по натуре была созидатель, она отчитывалась перед собой в каждом жизненном усилии и в каждом из них видела смысл, от каждого ждала результата, и вот настало время как бы сложить вместе множество мелких усилий и получить крупный результат. Но оказалось, что она была не единственным созидателем результатов, был еще кто-то более могущественный, именуемый судьбой, случайностью, жизнью, и он-то не щадя ломал постройки, с таким тщанием возводимые ею.

Невеста была вдвое старше Кузи, с ребенком и к искусству не имела ни малейшего отношения. Она работала водителем трамвая и в общении показалась Нине Евгеньевне необыкновенно тяжелой. Во время их встречи — случайно столкнулись в метро — она затравленно молчала, словно всеми силами сдерживаясь, чтобы не сбежать. Нину Евгеньевну поразили ее безвкусная мосторговская брошка, деревенский платок и пальто, явно купленное на вырост. «Мальчик мой, ты же мечтал о театре, столько искал себя, и что же теперь? Будешь воспитывать чужого ребенка?» — хотелось спросить ей, но она не спросила, решив дождаться более спокойной и благоприятной минуты. А тем временем все-таки рассказала обо всем мужу.