Леонид Бежин - Ангел Варенька

— Какие доказательства! Не смеши! Просто Машенька готовила вечерами доклад по Толстому, а ты в это время спал на диване. Вот тебе во сне и запомнилось… Биография, отрывки из писем, расположение вещей в доме. А ты решил, что в тебя переселилась душа Льва Толстого! Людей на ноги поднял, меня во всех грехах обвинил! — жена повернулась к Леве с примирительной улыбкой и стала ждать, когда и он к ней повернется.

— Что ты сказала? Готовила доклад? — Лева не поворачивался.

— Ну конечно. Она сама мне сегодня призналась, — жена по-прежнему ждала.

— Я тебе не верю. Это неправда, — Лева вплотную придвинулся к окошку.

— Сейчас мы приедем, и ты сам у нее спросишь.

— Почему же тогда Володька с женой приняли меня за Толстого?

— Я их предупредила по телефону…

— Нет, я прошу тебя! Нет! — с усилием выговорил Лева.

— О чем ты просишь? — она от растерянности выронила платочек.

Лева молчал.

— О чем ты просишь?! О чем?! — допытывалась жена, не решаясь поднять платочек…

Проснувшись на следующее утро, Лева приподнялся на локте, обвел взглядом комнату, словно припоминая подробности вчерашнего дня, и снова лег на спину с безнадежным сознанием того, что вчера он, словно пьяный, буянил и позволял себе самые нелепые выходки, но зато сегодня проснулся трезвый как стеклышко. Поэтому все вчерашнее кажется ему смешным и несуразным, и он может лишь скептически улыбнуться, вспоминая, как выдавал себя за Льва Толстого и доказывал жене, что в прошлой жизни написал «Войну и мир». Какая там прошлая жизнь! Забрать у Володьки Ренана, толкнуть несколько комплектов Фолкнера, раздобыть для постоянного клиента Дюма! Лева стал перебирать в памяти другие неотложные дела, потянулся за блокнотиком, лежавшим на тумбочке, и вдруг от неожиданности вздрогнул, увидев на одеяле свою руку. Рука была словно чужая, принадлежащая не ему — сухая, сморщенная, со старческими прожилками. Слегка оправившись от испуга, он приблизил руку к глазам и пошевелил пальцами.

— Люба, — позвал он тихо.

Никто не отозвался. Тогда он спрятал руку под одеяло, откинулся на спину и с облегчением подумал о том, что жены нет дома.

Петухов был сам виноват: не оделся как следует, а мороз выдался декабрьский, нешуточный, минус двадцать, и он в своем тоненьком демисезонном пальто, картузике с мушкой и узконосых полуботинках совершенно замерз. Семейная прогулка, к которой готовились всю неделю, разумеется, сорвалась, и эта неудача была приплюсована к другим случаям фатального невезения, преследовавшего Петуховых последнее время. Начать с того, что в новом кооперативном доме, куда они переехали недавно, им досталась квартира с номером 1313 — самая последняя на самом последнем этаже. Наверное, у строителей, проводивших отделочные работы, и у комиссии, принимавшей дом, до нее просто не дошли руки (или, точнее, ноги), поэтому обои отставали, паркет коробился, потолки текли и батареи почти не грели. Петуховы мерзли, спали под двумя одеялами и меняли тазы под трещинами потолка. Целый месяц они приводили квартиру в божеский вид, и все шишки сыпались не на строителей и приемную комиссию, а на бедного главу семейства.

Именно он, Петухов, вытянул на жеребьевке конверт с роковым номером, хотя жена, вместе с ним подошедшая к столику, показывала на соседний конверт, в котором (как выяснилось впоследствии) лежал седьмой этаж с видом на Москву-реку и село Коломенское, памятник древнего зодчества. Из петуховских же окон были видны лишь голый пустырь и свалка, и, чтобы полюбоваться древним зодчеством, им приходилось несколько остановок трястись в автобусе. Жена не могла простить этого Петухову и с некоторых пор стала считать его виноватым во всех семейных несчастьях, называть неудачником, покрикивать и жаловаться на него подругам, а дочери шептались о том, что мама папу больше не любит. Вот и сейчас жена Петухова, имевшая обыкновение в минуты особого недовольства мужем выражаться в ироничном сказочном духе, сказала:

— Что же ты, свет мой, оделся не по сезону! Смотри, посинел весь! Возвращайся-ка, добрый молодец, домой, а то отпаивай тебя потом чаем с малиной! Возвращайся, возвращайся! Заодно и картошку к обеду почистишь!

Тогда-то и выяснилась первая странная подробность этого воскресного дня: Петухов прекрасно помнил, что перед выходом он выглянул в окно и на термометре было плюс семь. Поэтому он и достал с вешалки демисезонное пальто, удивляясь тому, как причудливо меняется погода и какие ошибки допускают синоптики. Он даже собрался предупредить жену, чтобы она не слишком кутала девочек, но почему-то (вторая странная подробность!) об этом забыл, сам завязал девочкам шерстяные шарфы, а жене подал шубу, очень тяжелую и теплую, сшитую из обрезков козьего меха. Подал и не проронил ни слова — как будто так надо. Жена же не обратила никакого внимания на его пальто, словно он был поджарым студентиком, привыкшим по морозу бегать в деми, закаленным моржом, каждое утро купавшимся в проруби, или индийским йогом, способным энергией собственного тела растопить гималайский лед.