Леонид Бежин - Ангел Варенька

Так продолжалось очень долго: я жил, как все нормальные люди, хотя на самом деле был самым настоящим сумасшедшим. И только теперь я выздоровел, то есть стал думать и поступать так, как нормальные люди никогда не поступают. Это избавило меня от сумасшедшей заботы о самом себе, и я впервые увидел — распознал под слоем высохшего песчаника — не только прошлую, но и нынешнюю жизнь других людей. Оказалось, что большинство из них живут той же сумасшедшей жизнью, какой и я жил до недавнего времени. Но если я понял мою ошибку, то они — не понимают, и поэтому моим долгом было обо всем им сказать. И вот я стал говорить, говорить, говорить… Я говорил им, что они разучились быть искренними, любить друг друга, честно работать… говорил, что в погоне за достатком они теряют чувство спокойной совести… говорил, что у них нет мира в душе и лада в семье… словом, говорил то, о чем обычно говорят люди в состоянии нормального сумасшествия.

«Значит, перевоплотился. Даже внешне!» — воскликнул Лева, ощущая в душе неведомую раньше силу. Когда он, опираясь о палку, вышел из такси, его окружили прохожие, провожавшие Леву удивленными, растерянными, вопросительными взглядами. Некоторые пытались до него дотронуться, коснуться края одежды, другие бежали за ним, крича и размахивая руками. Движение на улице остановилось. Люди высовывались из окон троллейбусов, милиционеры свистели, тщетно пытаясь навести порядок. «Явление Толстикова народу», — подумал Лева, сворачивая в подъезд, где жил Володька. В подъезде он вызвал лифт и, пока кабина спускалась, несколько раз оглянулся на дверь. Его не преследовали. Толпа прохожих проплывала мимо. «Странно, — сказал он сам себе, — а может, ничего и не было?» Выйдя из кабины, нажал пуговку звонка. Зазвенел колокольчик. Еще нажал. Звякнула дверная цепочка. «Интересно, узнают или нет?»

— А!! — вскрикнула жена Володьки, едва успевая подхватить поднос, на котором стояли кофейник, молочник и сахарница. — Вы… вы к нам?

— Я ненадолго, — Лева решительно переступил через порог. — Всего на минуту. Можно?

— Разумеется, мы будем рады, — она жестом попросила его подождать и приоткрыла дверь в кладовку. — Володенька, прошу тебя, скорее! К нам, кажется, Лев Толстой!

Когда из кладовки высунулась взлохмаченная голова Володьки, Лева стал говорить. Жена отнимает у мужа все деньги, чтобы покупать мебель, серебряные подносы и кофейные сервизы, а муж вместо настоящего дела занимается халтурой, штампует переплеты с золотым тиснением, продает их барыгам и спекулянтам. А ведь по профессии он инженер-программист, мог бы управлять сложнейшими машинами, разрабатывать многоступенчатые математические программы. И жена могла бы, у нее диплом педагога, ей бы детей воспитывать, и чужих и своих, — нарожать целый выводок, чтобы в доме были крики, визг, беготня… После разговора с Володькой и его женой Лева отправился в книжный магазин и, прорвавшись к директору, стал доказывать, что в магазине не налажена система торговли, что лучшие книги продавцы откладывают для перекупщиков и постоянных клиентов, которые платят им по двойной цене. Дирекция же делает вид, что ничего не замечает, и тем самым потворствует спекулянтам. Он, Лева, отныне не намерен с этим мириться. Он протестует, и если дирекция его не поддержит, дойдет до начальника книготорга, до самого министра!

Оставив директора магазина в полнейшей растерянности, Лева двинулся дальше — по друзьям и знакомым — и всюду протестовал, протестовал, протестовал. У Сонечки Берс он распугал всех кошек, которые выгнули спины и зашипели на него с книжных полок, но Леву это не остановило. Он вдруг ясно почувствовал, что словно бы знает Сонечку много лет, что она ему так же близка, как мать или жена, и надо только не побояться сказать ей об этом. И Лева не побоялся. Вместо своей маленькой души он ощущал в себе великую душу Льва Толстого, и, хотя Сонечка отмахивалась от его слов, в ужасе затыкала уши, кричала, что он смешон и нелеп, Лева впервые был счастлив.

В конце концов Сонечка не выдержала, позвонила ему домой и вызвала жену. Жена сразу приехала, озабоченная, встревоженная, уставшая от переживаний.

— Когда это прекратится! Когда ты перестанешь меня мучить! Неужели тебе непонятно, что никакой ты не Лев Толстой! — сказала она в такси, отворачиваясь к боковому окошечку и прикладывая к глазам скомканный платочек.

— Я был им в прошлой жизни, — Лева отвернулся к противоположному окошечку, чтобы не видеть женских слез. — У меня есть доказательства.