Лана Барсукова - Счастье ходит босиком

Лиза мечтательно вздохнула. Пожить бы рядом с такими исполинами! Хоть чуть-чуть вдохнуть воздуха, наэлектризованного талантом.

Вместо этого их школа напоминает театр военных действий – Торпеда против Елены Сергеевны. Почувствуйте разницу.

Лиза почувствовала горечь. Не в то время она родилась, однако. Если бы были живы те великие жители Переделкина, пешком к ним пошла бы, пол у них помыла бы.

Лиза налила себе чай и продолжила чтение. Ага, Чуковский вернулся домой и… начали поступать вести с полей. Власть раздражена, Союз писателей негодует, народ возмущен таким двурушничеством. Пастернак, оказывается, уронил высокое звание советского писателя, и наградили его не за талант, а за очернение советской действительности. Короче, понеслось-завертелось.

Лиза взяла вафельку, чтобы подсластить тяжесть момента. Все-таки мрачные были времена. Хорошо, что она родилась позже. Вроде бы и Сталина уже к тому времени похоронили, а идеологическое мракобесие еще застило людям глаза. Ну как же так? Это же литература! Она же вне политики! Лиза даже всхлипнула, расчувствовавшись. Пастернак же реально крутой, только он увидел, как тянутся цветы герани за оконный переплет.

Ну ничего, Пастернак не один. У него есть товарищ Чуковский, который сейчас как встанет во весь свой рост и так им всем ответит, что они хвосты подожмут и устыдятся на веки вечные. Лиза даже вафельку отложила, чтобы не снижать накал момента. Страницы мемуаров вселяли надежду на реванш таланта.

Все верно! Как только Чуковский узнал официальную позицию властей, услышал гневные речи собратьев по писательскому цеху, он бегом припустил к Пастернаку. Даже запыхался доро́гой, наверное. Лиза мысленно была с ним, поддерживая и готовая встать рядом. Но Чуковскому ее поддержка не понадобилась. Он прибежал с одной просьбой – засветить пленку, на которой он радостно поздравлял Пастернака с Нобелевской премией. Следы заметал.

Лиза была раздавлена таким поворотом событий. Ну что же это? Как же так? Ведь на дворе 1958 год, до оттепели рукой подать, по всей стране полным ходом идет реабилитация жертв сталинизма… Ну почему люди такие трусливые? Чем рисковал Чуковский, если бы кто-то узнал про эти фото? Ведь не расстреляли бы его, не сослали бы в ГУЛАГ. Ну, может, урезали бы тиражи «Мойдодыра» и «Мухи-Цокотухи». Зачем же он так? Какие были ставки в этой игре? Ведь жизни ничто не угрожало. Поставить честь против тиражей? Как он мог?

Лиза расстроилась. Нервная дрожь прошла по телу. Она отложила книгу и подошла к окну. Перед ней была распластана зимняя Москва, темная и усталая, какая-то обескровленная и обессиленная. Снег, как мохнатый пес, жался к ногам редких деревьев. Но серую мрачность картины оживляли светящиеся рекламы, шустрые иномарки и яркие вывески магазинов. Они безошибочно говорили о том, что на дворе XXI век. Каким же милым и ласковым показался Лизе этот век! Она глубоко-глубоко вздохнула, чтобы ощутить, как вольно и свободно дышится человеку в новом веке. Как все-таки хорошо, что она живет во времена, когда нет этих ужасных сталиных, хрущевых, злобных союзов писателей, нет коммунистической идеологии, нет травли талантов. Ну или почти нет.

Она точно погибла бы во времена Пастернака. Вышла бы к метро с плакатом, чтобы заступиться за свободу слова, а там не таджик с бабулькой, а сотрудник КГБ тут как тут. И пошла бы она по этапу как миленькая. От таких перспектив Лиза передернула плечиками. Все-таки ей достались совсем другие времена. Лиза почувствовала себя абсолютно счастливой, привалившись горячим лбом к холодному оконному стеклу, за которым вольготно крутил роман с вечностью такой молодой и ветреный XXI век.

Телефон опять требовательно зазвенел.

– Да, слушаю.

– Лизок, это я. Все, отбилась от Алевтины. Представляешь, хотела меня в православную школу послать.

– Зачем?

– Опыт перенимать. Сейчас же это в тренде.

– А ты?

– А что я? У меня же ремонт в разгаре, ну какой мне сейчас опыт перенимать?

– Ремонтом от Алевтины не отбиться, – подозрительно возразила Лиза.

– Точно! Пришлось сказать, что я мусульманка.

– Ты? – удивилась Лиза. – Мы же вроде куличи на Пасху вместе пекли.

– На Пасху я еще православной была.

Лиза замолчала, переваривая новость.

– Лизок, ты чего? Я же просто так про мусульманство сказала, чтобы от Алевтины отбиться, – засмеялась Вера. – А сейчас она ушла, и я вернулась в лоно православия.

– Ну… Это как-то… Все-таки вопрос веры… Кощунство это, вот что.