Лана Барсукова - Счастье ходит босиком

Людка в тот день припозднилась. Пришла домой в состоянии, которое она сама определяла не иначе как «без рук, без ног». Нет, конечно, руки и ноги на месте, но крайняя степень усталости делала ее легко воспламеняемой, как спичка. Ванек опасливо притих, не зная, расстреляют его или представят к награде.

Людка молча прошла на кухню и без особого энтузиазма начала греметь сковородкой. Ванек выжидал. Дверь на лоджию выходила как раз из кухни. Потом раздался звук шипящего масла, хруст разбиваемых яиц. «Яичница на ужин», – смекнул Ванек. Звук приутих. «Крышкой накрыла», – считывал ситуацию Ванек. Звякнули вилки. «На стол накрывает, готово, стало быть».

– Есть будешь? Иди, что ли, – его позвали к столу.

Он пошел.

Громкий вопль застал его на середине пути. Он не смог определить его тональность и не знал, куда ему бежать. Скорее к Людке, чтобы вкусить свою минуту славы? Или прочь, на диван, вжаться и переждать бурю? Людка снова закричала, на этот раз однозначно. Ванек сделал выводы и побежал в сторону дивана.

– Ты… видел? Кто? Это? Сделал? – Людка нагнала его в комнате.

Она выглядела так, как будто увидела на лоджии покойника.

– Люд, ты не волнуйся. Все равно это хлам, у нас там красиво будет, ты только не волнуйся, это же старье, чего волноваться, из-за старых коробок волноваться не надо, – шел по кругу Ванек.

Людка молчала и только вдыхала воздух крупными порциями.

– Старью место на свалке, – сказал он примирительно и совсем некстати добавил: – Все там будем.

Людка, осев на диван, переваривала новость. Казалось, что ничего более странного, чем пустая лоджия, она в своей жизни не видела. На лице застыло изумление, страдание, радость и ужас. Ванек притих, молча ожидая развязки. Людка вдруг заплакала и стала совсем некрасивой. Потом подмигнула ему полным слез глазом и вынесла приговор:

– Ладно, может, так и лучше. Пойдем, яичница стынет.

Ванек не ожидал, что гроза будет такой короткой. Все сложилось не так, как в его героических мечтах, но тоже ничего. Его не расстреляли и не наградили, просто перешагнули.

Ели молча, как всегда. Необычным было только то, что Людка временами косилась в сторону лоджии и несколько раз вставала то за солью, то за ножом, чтобы пройти мимо окна и скользнуть взглядом по пустой лоджии. Она походила на человека, которого только что обрили, и он постоянно гладит себя рукой по голой голове.

После ужина смотрели телевизор. Людка чаще обычного щелкала пультом и извергала потоки язвительных замечаний. Ванек поддакивал. Он понимал, что Людка борется с желанием побежать к мусорным бакам и перетащить их содержимое обратно на лоджию. Суетливость и болтливость Людки напоминали ему алкоголиков, которые глушат в себе желание выпить. Но Людка держалась.

О выброшенном барахле они не говорили, как будто его и вовсе не было. Так в доме повешенного не говорят о веревке, хотя даже сравнивать смешно. Там человек повесился, а тут старый хлам на помойку вынесли. Ванек бдительно следил за настроением Людки, но она держалась молодцом. Только глазом косила в сторону пустой лоджии, но это пройдет. Не может же она все время косить – так и окосеть можно.

Всё шло нормально, спать легли по расписанию. Ванек облегченно вздохнул и, перед тем как заснуть, провел обсчет материалов, которые он завтра закупит. Правда, деньги придется у Людки попросить. Но не для себя же старается. Спал он крепко, с чувством человека, над которым прошел ураган и не задел его. Везенье заменяло снотворное. Ванек даже не заметил, что часть ночи он спал один.

Людка дождалась храпа мужа и выскользнула из постели. Одевшись в неприметное, чтобы слиться с ночью, она вышла на улицу. Идти было недалеко – мусорные баки отравляли жизнь соседнего дома. Это похоже на возмездие: соседний дом не пускал солнце в Людкину кухню, зато дышал зловониями ее производства. Обмен гадостями – всё по законам крупного города.

Людка долго приглядывалась к очертаниям мусорных развалов. Вот проступила старая рамка для картины. Правда, картины нет, но это же дело наживное. Людке всего сорок с небольшим, у нее еще столько картин разных впереди, хоть натюрмортов, хоть пейзажей, а рамки к ним больше нет. Тогда и картину покупать глупо.

А вон, кажется, карниз для штор. Бедняга, промаялся без дачи, так и не дождался он своих штор, за которыми открывался бы сад в весеннем цвету или в осенних желтых заплатках. Шторки были бы ситцевые, в мелкий цветочек, как старушечьи платья, или в клетку. Но только не однотонные – однотонные для дачи не пойдут, не то настроение. Но дачи нет. Ни дачи, ни картины. А что есть? Есть пустая лоджия и Ванек, который тоже какой-то пустой.