Лана Барсукова - Счастье ходит босиком

Лена почувствовала, как пересохло во рту. «Как это странно и глупо, руки потеют, а в горле сухо», – подумала Лена. Но лучше думать об этом, чем о Верочке. Вместо контрольного выстрела Лена перевернула листок и нашла последнюю строчку. «Не сомневайся во мне, твой любящий Степан».

– Я пойду, – тихо сказала Лена.

Женщина отстранилась от двери.

– Поздравляю, – зачем-то добавила Лена.

– С чем?

– Ну так… что сохранили.

Женщина благодарно улыбнулась и приоткрыла дверь.

– А вы его дождались? – Лена все не могла уйти.

– Конечно! Как можно не дождаться, когда такие письма писал? Я их почти все наизусть знала. Знаете, даже, стыдно сказать, подружкам читать давала.

– Вам нравились его письма?

– А как такое может не нравиться? – оторопела женщина. – Сразу понятно, что от души шло.

– А потом что было?

Женщина помолчала и на выдохе сказала:

– Схоронила в прошлом году я Степана моего.

– Поздравляю, – ляпнула Лена и, одумавшись, добавила: – Не в том смысле… а что вместе прожили, что из писем целая жизнь получилась.

Женщина благодарно улыбнулась. Вообще она была славная и тихая вроде лампочки под уютным абажуром. И какой-то Степан, к своему счастью, это разглядел. «А я разглядела в ней блондинку в люрексе», – горько подумала Лена.

Придя домой позже обычного, Лена застала мужа и детей, как стайку голодных воронят, щелкающих клювами и нарезающих круги вокруг холодильника. В их семье ужин был почти священнодействием, а Лена – его жрицей. А жрица не кошка, чтобы гулять самой по себе.

– У тебя все нормально? – поинтересовался муж.

– Вполне, – сухо ответила Лена, одной рукой включая духовку, а второй открывая холодильник.

Она молчала, повернувшись к мужу спиной. Он вышел из кухни, чтобы не мешать Лене молчать о чем-то своем.

Через полчаса чудный запах запеченной рыбы собрал семью за столом. Каждый получил по конверту из фольги, завернутому так, как умела только Лена. Конверты у нее получались герметичными, при этом открывались легко, одним движением, что каждый раз вызывало восхищение мужа. Уже двадцать лет они вместе, а он не уставал радоваться этим поделкам из фольги. А может, и уставал, но постоянство – черта его характера. Он умел быть постоянно благодарным, не привыкать к хорошему. Редкое качество, сродни таланту.

Внутри фольги лежала рыбка дорадо, тупорылая и округлая, словно нарисованная сломанным циркулем. Дети опустили носы в тарелки, боясь пропустить кости.

Муж подцепил кусочек и отправил в рот. Легкое недоумение промелькнуло на его лице. Он приподнял вилкой край брюшка и заглянул в чрево рыбы: оно было набито розмарином, как деревенское чучело соломой.

– Сегодня новый рецепт? – нейтрально спросил он.

– Тебя что-то не устраивает? – с вызовом ответила Лена.

– Вкусно, просто неожиданно, – муж пошел на мировую.

К концу ужина на его тарелке лежала аккуратная горка костей, отодвинутая от розмарина, напоминавшего клумбу в центре тарелки. И, глядя на эту горку костей, Лена заплакала, без ясного повода, просто по настроению. Она жалела Колю, как будто задвинутого в чулан из-за недостаточной словесной изящности. Жалела Веру с ее кургузыми и нелепыми мемуарами. И даже Степана жалела, потому что он умер. И мужа жалко, и его больше всех, потому что он ел рыбу, пропитанную розмарином, как елку грыз. Он понял, что Лена нарывается, что ей муторно, что ей плохо, и тихо поел рыбу, отравленную розмарином. Это все, что он мог для нее сделать. Господи, до чего же их всех жалко, таких разных и таких одинаковых. И в центре этого хоровода стоит Лена, начитанная и образованная, воспитанница русской литературы, поклонница Чехова. И вот итог: отпихнула Колю, подозревала в краже письма Веру, подложила розмарин мужу. Лена плакала от осознания своей гнусности.

На кухню зашел муж, и Лена решила переложить на него свою боль:

– Ты не понимаешь… Я во всем виновата… – Лена давилась словами, запивая их слезами. – Я не такая, какой хотела быть… Когда читала Чехова, думала, что умру, если стану не такой… Я ведь хотела быть такой, самой-самой, а стала совсем не такой… Меня нельзя к людям подпускать… Я все порчу только… А люди вокруг разные, нельзя с ними так… Они же не виноваты, что разные…

– Глупенькая, – муж поцеловал ее в макушку, – как говорил твой Чехов, доброму человеку бывает стыдно и перед собакой.

– Он не мой. Правда, он так говорил?

– Правда, так говорил наш Чехов. Всеобщий Чехов.