Герман Кант - Остановка в пути

За левой стеной послышались свистки и окрики, а потом раздался такой звук, словно по каменной мостовой загрохотали две тысячи пар деревянных башмаков, и я подумал: слушай, Нибур, зачем тебе сразу две тысячи пар?

Через несколько минут дверь в стене растворилась, и один из военных сделал нам знак, и, хотя я вообще-то запретил себе подобные отклонения, я все же подумал: у него есть сюрприз и он этим гордится. Быть может, у него действительно есть две тысячи пар деревянных башмаков и мне разрешат выбрать себе одну из них?

— Пойдемте, — сказал мне поручик. — Вы не будете говорить и не будете делать знаков. На вас будут смотреть, вы не должен отворачиваться и должен молчать. Темп задаю я.

Он поманил меня и направился к двери. Я последовал за ним, а мои сопровождающие последовали за мной.

За оградой начиналась лагерная улица, и она действительно была вымощена большими камнями, а на камнях действительно стояли деревянные башмаки, по меньшей мере две тысячи пар, но у каждой уже был владелец, и они, владельцы, стояли по трое в ряд, обратив ко мне деревянные лица, какие делают пленные, когда не знают, чего от них хотят.

Поручик задал усталый темп, и каждому вполне хватило времени, чтобы хорошенько меня разглядеть, а некоторые даже позволяли себе подольше поглазеть на мою гипсовую руку. Эти были совсем уж глупые — есть ведь род любопытства, который проистекает из чистой глупости. Меня так и подмывало им крикнуть: не мою окаменевшую лапу надо вам опознать, а меня самого, и прежде всего по лицу, по моей фрисландской физиономии.

Но от такого крика меня удерживали строгие обеты — один на меня возложил поручик, другой я сам, но был, однако, и третий обет, который я себе дал, он предписывал мне смотреть на тех, что смотрят на меня, присматриваться к тому, как они на меня посматривают, и прежде всего высмотреть, нет ли среди них таких, на кого я смотрю не впервые.

Они глядели на меня как люди, которые не желают больше ни с чем связываться и понимают: то, что им сейчас показывают, как раз и есть нечто такое, с чем ни в коем случае не следует связываться. Появляется какой-то тип в сопровождении весьма зоркой свиты; тип, из-за которого две тысячи человек согнали с нар; парень, которому кто-то, похоже, сломал руку и отутюжил физиономию; субъект, ради которого затевается возня, попахивающая тайной полицией, да еще в этом городе, да еще в этой стране, да еще в такое время, — нет, мне очень жаль, но этого человека я не знаю. Это означало: по правде, мне ничуточки не жаль.

Довольно тягомотно проходить усталым темпом мимо двух тысяч человек, особенно тягомотно, если вяло протекающий осмотр не прерывается волнующей сценой узнавания. Меня никто не узнавал, и, миновав несколько сот человек, я почти перестал различать лица в шеренге, они мелькали передо мной, как незнакомое племя, к которому я впервые приехал в гости.

— Identyfikacja negatywna, — сказал один из моих сопровождающих другому, когда незнакомое племя уже осталось у нас позади, и я было опять подумал, что польский много легче английского, как вдруг поручик так живо, так резко и в таких непонятных выражениях напустился на обоих полуштатских, что я эту мысль бросил.

Человек в почти новом сером мундире проревел тоном, знакомым мне по Гнезену и Кольбергу:

— Передать команду: кто знает этого человека, три шага вперед, марш!

Они передавали команду дальше, это мне тоже было знакомо по Гнезену и Кольбергу, — от колонны к колонне несся крик, долго не смолкавшее и лишь медленно затихавшее эхо, однако — и тут начиналось отличие от Гнезена, Кольберга, Клодавы и даже Марне — никто не двинулся с места, хотя сию минуту на чистейшем немецком языке прозвучал приказ:

— Вперед, марш!

— Теперь идите, — сказал мне поручик, — идите и смотрите сами, и если узнаете одного из своих товарищей, то скажите или сделайте знак. Темп задаете вы.

Сперва я подумал: но такого уговора ведь не было. Я прибыл сюда затем, чтобы один из этих людей узнал меня, но вовсе не затем, чтобы я сам узнал одного из них. Кто знает, что они сделают с тем, в кого я ткну пальцем? Может, приставят к нему четырех конвоиров и командира и поведут по Варшаве? И кто знает, вдруг однажды, когда дежурить будет надзиратель без шеи и у него окажется хорошее настроение, он введет этого парня в мою камеру и объявит, что отныне тот старший.

Потом я подумал: Нибур, может, ты все-таки бросишь наконец выдумывать так оголтело и без пользы для дела. Тебе ведь все ясно: если ты кого знаешь, то и скажешь, что знаешь. Если среди этих людей обнаружится кто-то из специалистов, с которыми ты приехал на Прагу, ты его назовешь, тогда им придется поверить хотя бы в часть твоей истории.