Герман Кант - Остановка в пути

Потом я подумал: но может, никто не захотел тебя узнавать потому, что боялся во что-нибудь втравить? Может, дело с узнаванием здесь обстоит так же, как в армии с изъявлением добровольной готовности — никого на это теперь не купишь, потому что ничем хорошим это давно уже не кончается.

Потом я подумал: ладно, но если среди них есть кто-то из Марне или из Мельдорфа, человек, который должен знать, когда меня взяли в солдаты, то я вправе его назвать. Я вправе назвать всякого, кто может засвидетельствовать, что в Люблине я никогда не был. Что я никогда не был убийцей.

И я вновь обошел строй из двух тысяч серых мужчин и оглядел их всех, и увидел несколько лиц, о которых мог думать, что они были когда-то в числе тех двухсот восьмидесяти, я это только предполагал, но не знал твердо, зато я твердо знал, что в нынешнем своем положении оказался лишь потому, что некая женщина слишком положилась на свое предположение.

А потом я увидел Эриха из Пирны на Эльбе, в Саксонии. Чтобы оказаться в группе специалистов, он назвался транспортником, я же после лазарета не хотел с ним знаться, потому что, по мне, он слишком близко сошелся там с самыми отъявленными разбойниками. Вот он стоит передо мной, рассказчик фильмов Эрих, и наконец-то может рассказать кое-что из действительной жизни, может сказать: да, этот молодой человек мне знаком, самое позднее с февраля прошлого года. Я его помню, он был для меня идеальным слушателем — восторженным, наивным, не строил из себя всезнайку, но и не лишен был некоторых знаний. Он, по-моему, единственный из нас смотрел «Гленарвонскую лисицу», и я полагаю, что Хайдемари Гатейер ему не понравилась. Но вообще он горячий поклонник кино. Особенно восхитил его фильм, который я сам из-за занятий строевой подготовкой посмотреть не смог, так что он рассказал его вместо меня, и совсем неплохо. «Камрады на море» назывался тот фильм; да, господа, этого камрада я знаю.

Но Эрих из Пирны ничего не сказал и даже не подал виду, что ему есть что сказать. Он смотрел на меня таким же бессмысленным взглядом, как остальные, и, увидев эти пустые глаза, трудно было поверить, что они видели «Эшнапурского тигра», и «Доктора Криппена на борту», и «Сержанта Берри», и Зару Леандер, когда она поет: «Нет, ни за что не плакать от любви!..»

И глядя на этот равнодушно сжатый рот, никак нельзя было сказать, что он может верещать, как Грете Вайзер, шамкать, как Иоганнес Хеестерс, и ворчать, как Генрих Георге.

По виду транспортника Эриха нельзя было сказать, что когда-то он блестяще владел техникой рассказа, и я подумал: вот свинья! И тут же подумал: да нет, где же ему меня узнать, когда садовник сделал из моей физиономии свиную харю, но в этот миг я заметил, что мой товарищ Эрих все-таки меня узнал. То был поистине какой-то миг, беглый взгляд его глаз, открывший мне, что он меня узнал, но только теперь открылось мне в полной мере, каким великим мастером рассказа был мой Эрих, ибо одним-единственным движением бровей он рассказал мне, что с моей стороны было бы подлостью втягивать его в мою историю. Дружище, сказал он мне этим мгновенным сокращением мышц — он торопился, как в конце захватывающих кинодрам, — дружище, не впутывай меня, кому от этого польза? Я не знаю, что они против тебя имеют, судя по твоему виду, это дело тяжелое, но легче оно не станет, если ты что-то взвалишь на меня. Ведь я выбрался из Пулав только как специалист, потому что пора было смываться оттуда из-за одной истории, одной аферы о гражданскими лицами, но это дело давно проехало. Если ж ты втянешь меня в свое, они, скорее всего, поднимут и мое дело, так что ты уж меня не впутывай, у меня семья. А если ты когда-нибудь приедешь в Пирну, мы будем еще и еще рассказывать друг другу кино, расскажем и эту историю: как однажды я вижу, ты идешь мимо меня, но я, разумеется, тебя не знаю, потом ты опять идешь мимо меня и, разумеется, тоже меня не знаешь, рядом с дурацким видом шлепает поляк, а я думаю: что же это они делают с парнем! И еще я подумал: как в фильме с Эвальдом Бальзером, где один должен был выдать другого французам, но этого не сделал.

Может быть, упоминание об Эвальде Бальзере исходила уже и не от Эриха — рассказчика фильмов, Эвальд Бальзер стал моим любимым киноактером незадолго до моего призыва в армию, из-за него и из-за его манеры надевать шляпу я себе тоже купил шляпу.

И может быть, скорее из-за Эвальда Бальзера, чем ради извозопромышленника Эриха, я в свою очередь не узнал товарища, не пожелавшего узнать меня. Это мне далось нелегко: пришлось напомнить себе о намерении узнавать только, буде они встретятся, людей из Марне и вообще из Дитмаршена, ибо только они и могли мне помочь, — и на протяжении нескольких шагов я очень гордился своей верностью и твердил себе, что Фолькер-шпильман тоже никого бы не выдал.