Герман Кант - Остановка в пути

— Об этом мне никто еще не говорил.

— Разве не говорили? Разве по радио не передавали сначала музыку, а потом сообщение: наши герои сровняли с землей большую часть большого города? Сообщали же вам под музыку: мы потопили большой корабль. Почему же было не сообщить и такое: мы потопили большой город.

— Может быть, и сообщали. Я уже не помню.

— Это другое дело, — сказал поручик, — может быть, вы просто забыли. Столько городов было потоплено. Вы не запомнить все города. Может, среди них были Варшава или Тегеран. Вы не знаете. У вас только одна голова, а сообщения передавались без конца, так?

Я хотел ему объяснить, что за определенной возрастной границей, по эту ее сторону, уже не особенно интересовался войной, просто она слишком долго длилась — с конца моего детства до конца моей юности. Тут уж перестаешь втыкать флажки в карту, гибель на фронте начинает казаться естественной смертью; вот еще один вернулся без руки, вот отцы соседских ребят однажды снова оказываются в Витебске, а ты уже почти забыл, что раньше, во время о́но, когда они очутились там в первый раз, воткнул флажок в карту России. Один из многих флажков.

С тех пор — хотел я по своей дурости сказать поручику — я даже засунул подальше карту России, но в ту минуту поручик не обращал на меня внимания. Он никак не мог договориться с моими сопровождающими о том, какой дорогой идти, да и о том, как поступить со мной — тоже.

Но старший по званию одержал верх. Оба полуштатских немного отстали от нас, а после того, как поручик несколько раз что-то крикнул им требовательным тоном, принялись громко болтать между собой. Так же громко, как когда мы ехали сюда, но, как мне показалось, слишком громко.

— Теперь я вам дам инструкцию, — сказал мне поручик, — слушайте. До Раковецкой улицы около шесть-семь километров. Я говорю «около», потому что нельзя знать точно: то какой-то улицей не пройти, надо делать обход, там как раз откопали подвал и вытаскивают много мертвые люди. Первые два километра выглядят, как здесь, дальше лучше. Здесь нельзя разобрать, что есть разрушено, там можно разобрать, что есть разрушено. Но если люди увидят, как вас ведут, они подумают: вы тот, кто все разрушал. Но моя работа и моих товарищей есть: мы должны сдать вас в Раковецкую не разрушенным. Так мы немножко будем делать игру. Тут идут два человека, там идут два человека. Пойдут другие люди, я буду говорить по-польски, тема будет немножко скучный, чтобы никто не интересовался. Я буду говорить про свою тетю, вы будете слушать, и слушать так, чтоб было видать — вы понимаете. Харада. Так говорят — харада?

— Шарада, кажется, — сам я еще никогда не произносил этого слова, но читал, — да, шарада.

— Ладно, делаем шараду: я показываю другу город и рассказываю про тетю. Вы когда-нибудь делали такую веселую шараду?

Я покачал головой, а он сказал:

— Говорите, говорите, когда никого нет поблизости, вы говорите. Поблизости ведь мало людей. Так вы еще никогда не делали такую веселую шараду?

— Такую веселую еще нет.

— Придется нам обоим учиться. Я начинаю: смотри, милый, милый Марек, мы с тобой находимся в гетто — в том, что от него осталось. Невозможно поверить, это есть все, что осталось от города, но когда видишь коробку с пеплом, тоже невозможно поверить, это есть все, что осталось от человека. Мы сейчас идем по улице Генся, это не похоже на улицу, это похоже на козью дорогу в Высоких Татрах, но это — улица Генся. Так говорят по-вашему: козья дорога?

— Козья тропа, наверно.

— Козья тропа, очень хорошо. Улица Генся значит Гусья, Гусиная улица, а мы идем в направлении улицы Смоча. Вы что-нибудь слышали, ты слышал про улицу Гусиную и Смоча? Нет? Но может, слышал про улицу Мила или Павя? Мила находится по ту сторону стены, по ту сторону лагеря, где, к сожалению, у вас не оказалось никого знакомых. А Павя — мы сейчас по ней пойдем. Тюрьма Павяк, вы про нее слышали, ты про нее слышал, называется так по улице Павя.

— Я никогда не слышал этих названий.

— Это странно. Я думал, по вашему радио сначала играли музыку, а потом чей-то голос говорил: верховное командование сообщает — сегодня мы потопили улицу Мила. Верховное командование сообщает — мы потопили улицу Смоча. Мы потопили улицу Павя. Мы потопили улицу Заменгофа. Но про него-то вы слышали, про Заменгофа Людвика?

— Нет.

— Но про эсперанто вы слышали?

— Про искусственный язык? Да, слышал, потому что мой отец и дядя…

— Можешь спокойно говорить, этот тракторист не поймет. Он видит, ты говоришь, но не слышит что. Думает, ты говоришь по-польски. Говори хоть по-немецки, хоть на эсперанто, он все равно не услышит.