Герман Кант - Остановка в пути

Так мы прошагали мимо строя в две тысячи человек. Поручик возглавил нашу небольшую группу и взял опять более ускоренный темп, а моих полуштатских сопровождающих он, видимо, очень запугал, и они больше не решались заявлять вслух, что идентификация дала отрицательный результат.

На стене над дверью, через которую мы прошли, большими буквами красовалась польская надпись, и поскольку я не допускал мысли, что на такой стене поляки могли бы написать что-нибудь нестоящее внимания, и, кроме того, мне очень хотелось знать, что написано на стене, через которую я дважды проходил для идентификации, то я постарался запомнить тот набор слов, нанес его на шиферную доску своей памяти, запечатлел в сознании как определенную последовательность знаков, как сложный узор, как вытянутый в длину рисунок, как сплетение линий: Jeniec, jak wrócisz do domu, zwalczaj wojnę! [54] Пленный, когда вернешься домой, борись против войны! (польск.)

С тех пор я успел узнать, что означает эта фраза и как надо ее произносить, но тогда, вернувшись через ту дверь во внутренний двор, я представлял себе только начертание этих слов и потому, естественно, долгое время над ними не задумывался.

Шофер между тем основательно разобрал наш джип; злой, весь перемазанный маслом, он, по-видимому, заявил моему конвою, что его совершенно не интересует, как мы будем добираться обратно. Оба полуштатских несколько минут с ним переругивались без всякого толку, потом исчезли в бараке и вышли оттуда опять с оттопыренными карманами. Тот, что надевал на меня наручники, угрюмо озирался в поисках какой-нибудь железяки, к которой он мог бы меня пристегнуть, и только тогда спрятал оковы в карман, когда поручик, теперь опять выглядевший очень усталым, надо думать, сказал ему, что, в конце концов, их трое против одного и куда это я в таком окружении могу сбежать.

Усталый поручик надеялся, что джип доставит нас и обратно, и, оттого что он так поник, у меня шевельнулась мысль, а не сказать ли ему, что на какую-то секунду мне показалось, будто я все же видел там, в лагере, одного знакомого; полной уверенности у меня, правда, нет, ибо с той же вероятностью это могло быть лицо, только показавшееся мне знакомым, потому что я помнил похожее по какому-нибудь фильму, так нельзя ли повторить идентификацию.

Я тут же призвал себя к порядку, строго, но и не без снисхождения, ведь, в конце концов, я пропустил мимо себя дважды две тысячи лиц, в их числе одно совершенно необычное. И мною была одержана победа — в духе Эвальда Бальзера или Фолькера-шпильмана, — так уж, наверно, можно было позволить себе маленькую мужскую шутку.

Нет, давайте без дальних слов уйдем после идентификации из этой кинодекорации с проводами над оградой, уйдем от этих унылых бараков в город, к людям: так откройте же мне ворота, я хочу поглядеть, что делается снаружи, под вашими облаками.

Но снаружи под теми же облаками открывалась такая картина, что человек не верил своим глазам, сколько бы их ни таращил. То была пустыня Гоби с уходившими вдаль барханами битого кирпича. Северное море, ощетинившееся рифами обломков; Земля, до горизонта засыпанная булыжным извержением. Какое-то чудовище проглотило стены, крыши, балки, трубы, а затем выдавило их из себя в перемолотом, но не переваренном виде, оно проглотило весь мир и в Варшаве выблевало его обратно. Каменная ограда лагеря позади нас была единственной уцелевшей здесь стеной. Вокруг больше не было стен — ни одной, которую мне могли бы приказать снести, все были уже снесены. Во все стороны тянулись гряды неровных пыльных холмов. Впереди, на бесконечном пространстве, хаосом Атласских гор громоздились вывороченные каменные глыбы.

И словно для того, чтобы глаза удостоверились, что они на самом деле видят все это, кажущееся таким невероятным, чтобы дать им точку наводки, опору, меру глубины взбаламученного моря щебня, намек на масштаб перемолотого мира, среди развороченных руин стояла церковь — целая и невредимая, очень одинокая и оставленная в целости не случайно: дом божий, открытый дьяволом для обозрения.

Я смотрел на нее не отрываясь.

— Да, — сказал поручик, — это вы сделали основательно. Может, для того, чтобы мы не были разочарованы. Нас еще в школе учили: немцы — народ основательный. И точный. Если дан приказ разрушить гетто, а в гетто есть католическая церковь, то гетто разрушают, а католическую церковь оставляют в целости. Да что я вам рассказываю, вам, конечно, уже говорили.