Герман Кант - Остановка в пути

— Конечно, — говорят почтальон и железнодорожник, поскольку оба они чиновники, то и выступают тоже в паре, как старички Брунсы, — да, конечно, это мы можем подтвердить под присягой, уехал он в начале декабря, через три дня после призыва, и тут нам всякие мысли в голову лезли, ведь его отец и брат не вернулись с фронта, а теперь ехал он, третий, но ехал на Восток, и вот мы поговорили и решили: ну, до Кольберга еще доедет, если все пойдет хорошо. А Люблин — нет, оттуда наши уже давно ушли.

— Честь имею! — рявкнет мой померанский капитан. — Честь имею! — рявкнет он своим сиплым голосом. Совершенно верно, в мою роту этот малый попал под рождество. Узнал ли я его поближе, нет, узнать его поближе мне не пришлось, хоть я и старался всегда установить с моими людьми личный контакт, но тут начались эти упражнения на выносливость и закалку, а под Тоннингеном, прошу прощения, под Клодавой, как это место называется теперь, я однажды ночью потерял его из виду, это было примерно двенадцатого или тринадцатого января, тогда события развивались с ужасающей быстротой. Но во время войны он в Люблине не бывал, за это я могу поручиться.

— Tak jest, — скажет польский крестьянин, — его вытащили из-под моей кровати, было это уже в конце января. Страшно? Нет, страшного в нем ничего не было. Голодный он был и усталый, но не страшный, нет. Хотя с этими людьми никогда нельзя знать, вот почему я первым делом отобрал у него автомат.

А крестьянки из той деревни воскликнут:

— Этот-то страшный? Так ведь он артист, он знал Зару Леандер и Марику Рёкк, и как такой парень может быть страшным, да еще с такими ногами?

Найдется, наверно, и русский лейтенант, коротышка с огромной палкой, у него потрясающая память. Он говорит, что с этим молодым фрицем у него было много хлопот, остальные вздумали дразнить его младенцем Иисусом, а ведь существовал приказ, касающийся уважения к религиозным чувствам, вот он и не спускал глаз с этого юного Карла-Гейнца, или как его там. Нечего даже думать, чтобы он мог на время смотаться в Люблин с целью совершить там убийство — приказ есть приказ.

Все они меня опознают. Молоденькая госпожа Фемлин будет при этом слегка смущена, но все-таки скажет: она-то уж заметила, кто это каждый раз ухитрялся стать за ней в очередь к булочнику и горячо дышать ей в узел волос на затылке, и поскольку она — здесь, перед судом, надо быть откровенной — однажды подумала кое-что такое, о чем ей все же не хотелось бы говорить, то она подумала также и кое-что другое, и об этом она скажет, это важно для опознания. Она подумала, что за некоторые мысли ей должно быть стыдно, ведь ее муж, имеющий, впрочем, Железный крест обеих степеней, сражался у предмостного укрепления в Баранове, и ей известно, что перед тем он был в Люблине, но еще задолго до того, как Марк Нибур начал пыхтеть ей в затылок у дверей булочной.

Ничего нельзя сделать — директорская дочка вылезает-таки с куриным кормом и холодной мельницей, потому что это нужно для опознания. Имма Эльбек тоже рвется меня опознать, хотя она и вынуждена согласиться, что дело происходило чаще всего во время затемнения. Она даже готова, говорит она, с разрешения высокого суда опознать меня в условиях затемнения, надо бы создать его в этих стенах, и тогда можно поставить рядом целый ряд людей, знакомых и незнакомых, и меня тоже, и, может, еще Урсуса Бера. А я думаю: сейчас она, чего доброго, одурачит суд, потому что суд ведь не может знать, что меня и Урсуса Бера легко отличить друг от друга даже при глубочайшем затемнении, стоит только выбрать того из нас, у кого нет двух зарубцевавшихся дыр на ягодицах, — и вот я уже опознан. Начинайте-ка свою идентификацию: несмотря на распухшую руку и гипсовое лицо, люди все же сумеют отличить меня от других, для этого даже не требуются более близкие знакомые, скажем, дядя Йонни, или тетушка Риттер, или моя мать.

Дядя Йонни предложил бы суду меня спросить, откуда, на мой взгляд, взялась у людей вера, и, после того как я произнес бы свое изречение о том, что каково положение, такова и вера, мы с дядей Йонни покинули бы зал суда, пошли бы и назюзюкались — дядя Йонни всегда находил такую возможность, даже в наихудшие дни войны и мира.

Тетушка Риттер только принюхается ко мне, а так как в меня на всю жизнь въелся запах ее сигарет «Юнона-Круглая», то она восстановит мое доброе имя, в том числе и как восстановителя кроссвордов, которые портил ее злой супруг.

Моя мать скажет только:

«Я же говорила, что когда-нибудь ты попадешь в переделку, посмотри, на кого ты опять похож, и вообще — скажи, ты сегодня ел?»