Герман Кант - Остановка в пути

С этими занятиями получилось так, как получается обычно. Сначала рвались почти все, но уже к полудню большая часть снова обратилась к кулинарным рецептам, к экскурсиям, организованным «силой через радость», и к вечному «разве ты его не знал?» А с железнодорожным советником дело у нас пошло совсем неплохо, он был человек методичный, и ему доставляло удовольствие сбывать нам багаж, которым его напичкали в предвидении операции «Морской лев».

Когда Бесшейный вызвал меня из камеры, я мог уже по-английски сосчитать до двадцати.

Если тебя согнутым пальцем поманил надзиратель, ты выходишь быстро и молча, а остальная компания безмолвно тебя отпускает. Разве она может знать, куда ты идешь и чем это обернется для нее, если она возьмется тебя напутствовать?

Мы прошли через множество коридоров, мы шагали и шагали, мы поднялись на множество лестниц, пока не очутились в узком переднем дворе, где стоял солдат-усач, такой же важный, как всегда.

Глазами и руками он удостоверился, что я не вынес никаких казенных вещей, и передал меня под расписку двум другим в распространенной в то время полуштатской одежде. То есть в мундирах без погон с оттопыренными правыми карманами, где по моим предположениям находились отнюдь не курительные принадлежности. Один из них вынул стальную «восьмерку» и с непринужденным изяществом, особенно свойственным польским военным, приблизился ко мне, отщелкнул металлические затворы и, несомненно, намеревался сковать мне руки. Но тут он увидел гипс, для которого потребовались бы кандалы слоновьего размера. Он, видимо, прикидывал возможность пристегнуть мою свободную правую руку к своей левой, но потом, скорее всего, подумал, что на меня навешен уже достаточно тяжелый минеральный балласт, и если он был поляк не только по изяществу манер, то при мысли о каком бы то ни было соединении со мной его, конечно же, передернуло. Он спрятал наручники и до тех пор постукивал по своему оттопыренному карману, пока не убедился, что я понял намек, и понял верно.

Прежде чем мы расстались с усатым стражем ворот, тот задал еще несколько вопросов, и мне показалось, что он произнес их очень недоверчивым тоном, а одно слово, которое он повторил несколько раз, прозвучало у него почти насмешливо, что в устах этого солдата показалось мне удивительным. Он показывал на мое лицо и покачивал своей воинственной головой.

Identyfikacja — вот как звучало это слово, и я подумал о двух вещах: польский язык, подумал я, все же легче английского, потому что кто же догадается, что под he, she, it подразумевается «он, она, оно», в то время как слово Identyfikacja сразу понятно — идентификация, опознание. И еще я подумал: недаром он качает головой, ибо то отражение, которое я сумел разглядеть в темных дверных стеклах по пути из камеры во двор, было не очень-то похоже на мое лицо.

Неужели им понадобилось вызвать меня для идентификации именно в тот день, когда на мне отпечатались контуры предмета сангигиены? Кто опознает эту клозетную физиономию?

Да и кто вообще может меня опознать?

Женщина, которая кричала? Она-то уж опознала меня, да так громко, что ее больше спрашивать незачем. Но если бы они все же это сделали еще раз, то этой женщине, захоти она остаться при своем, пришлось бы сказать: нет, это совсем не он, потому что я при своем не остался — лицо у меня другое. Тогда бы я был обязан поцеловать Яну Беверену придавленную руку. Ибо если он так придавил мне лицо, что женщина откажется от своих страшных слов, значит, он помог мне вернуть себе волю и я совсем ни за что повредил ему руку, руку тюльпанщика. Какая открывается перспектива: я целую гауптшарфюреру его костлявую руку.

Какая открывается перспектива: они согнали спутников моей жизни для моего опознания. Те только и ждут, чтобы хором заорать: да, это наш дорогой Марк Нибур!

— Да, — говорят старички Брунсы и осторожно кивают своими восьмидесятилетними головками, — это Марк Нибур, на которого мы какое-то время возлагали надежды. Иной раз он портил бумагу, потому что у него была зазноба, девчушка, для которой он без конца сочинял захватывающие истории про индейцев, в них ее всегда похищали, а он ее всегда спасал, но в остальном он был паренек смышленый и вполне воспитанный. Нет, нет, мы как раз можем засвидетельствовать, что в то время, когда он якобы совершал убийства в Люблине, он еще старательно готовился к экзамену на звание подмастерья, а мы только удивлялись, ведь такому смышленому, как он, волноваться было вовсе незачем. Конечно, мы его опознали. Уж мы-то знаем Марка Нибура.