Герман Кант - Остановка в пути

Это сделал другой человек, и, как нарочно, человек, от которого я еще и слова не слыхал. Не будь у него такая странная фамилия, я бы вообще не обратил на него внимания. Но он звался Скорбило, и многие обращались к нему лишь для того, чтобы вслух произнести его фамилию. Он был железнодорожным советником и, как теперь выяснилось, вообще образованным человеком, потому что сказал:

— How to win friends and influence people!

Я догадался, что это по-английски.

Очень образованные сословия весело рассмеялись, а не столь образованные пожелали узнать, что такое отмочил железнодорожный советник. Майор Лунденбройх охотно продемонстрировал свою образованность — он знал, что железнодорожник привел название одной американской книги, очень известной и очень популярной книги, дословно оно звучит так: «Как приобрести друзей и иметь влияние на людей».

Тут уж рассмеялись и мы, необразованные, а когда железнодорожный советник Скорбило сказал, что лично он переводит этот несколько длинноватый английский титул более кратко: «Искусство завоевывать друзей», то смех охватил уже все сословия и уровни культуры, и даже мой друг Ян мужественно улыбнулся — пыльную тряпку он намочил холодной водой и обмотал ею прищемленную руку.

— Откуда вы, Скорбило, так блестяще знаете английский? — спросил Лунденбройх и тем дал понять, что умеет оценить блестящий английский.

Тут выяснилось, что несколько лет назад советник проходил специальный курс обучения, чтобы после успешного окончания операции «Морской лев» взять на себя контроль над английскими железными дорогами.

И вот они снова свернули в свою привычную колею: что было бы, если бы фюрер не вздумал внезапно заменить план «Морской лев» планом «Барбаросса». Что бы мы приобрели, если бы сначала приобрели Гибралтар. Где бы мы теперь стояли, если бы сразу двинулись в Персию. Как бы хорошо нам было объединиться с датчанами и норвежцами и через Исландию, Гренландию и Канаду добраться до калифорнийских нефтяных промыслов. Как нам следовало вести войну, чтобы ни в коем случае ее не проиграть. Где бы мы были теперь?

Во всяком случае, не здесь. Во всяком случае, не здесь. И сознание, что, во всяком случае, сейчас мы здесь, заставило нас на какое-то время умолкнуть.

Потом майор Лунденбройх сказал:

— Раз многие из нас знают английский, мы, собственно, могли бы организовать здесь разговорный кружок.

— Клал я на твой распроворный кружок! — высказался один из эсэсовцев погрубее, а когда учитель-фольксдойче напомнил присутствующим, сколько раз он им предлагал обучать их польскому языку, тот прибавил: — Клал я на твой вшивый польский!

Но больше ему сказать было нечего; такой тип, наверно, пригодился бы, если бы понадобилось еще кого-нибудь сонного тащить к унитазу, а уж в споре о языках ему бы лучше помалкивать — ведь и тот язык, на котором изъяснялся он сам, только с натяжкой можно было назвать немецким.

Я бы мог сказать, что в настоящий момент считаю польский более целесообразным и что работал на польской железной дороге, хотя и не занимал там контролирующей должности. Но с одной стороны, я не знал, буду ли вообще в состоянии говорить, так как лицо у меня все больше оплывало, а с другой — нисколько не огорчался, что мне не придется участвовать в таком разноязычном разговоре моих сокамерников.

Да и, в конце концов, старшему по камере лучше держать свои мнения при себе.

Образованных было меньшинство, поэтому занятия английским единодушно решили начать с азов, так, чтобы каждый мог приобщиться к знаниям, при этом допускалось, чтобы более подготовленные совершенствовали свою разговорную речь в беседах друг с другом.

Вот так железнодорожный советник Скорбило вдруг оказался начальством, стал необычайно говорлив и, сразу же взяв строгий учительский тон, принялся мучить нас местоимениями I, you, he, she, it, а все педагогические советы искусного в польском фольксдойче решительно пресекал. Кто хотел заниматься, садился так, чтобы ходокам оставалось достаточно места и никому не пришлось бы проделывать акробатические трюки на пути в сортир, а Скорбило использовал простенок между окнами в качестве классной доски. Он медленно рисовал буквы на стене, а так как при этом он тщательно их выговаривал, то через некоторое время нам стало казаться, что он и в самом деле пишет, отчетливо и ясно.

Один раз я вспомнил грифельный ящичек Ядвиги Серп, как будто бы он мог нам пригодиться, хотя нам требовались доска и мел.