Тара Конклин - Последний романтик [litres]

Именно Айрис взяла на себя задачу показать мне механику секса. Для демонстрации она использовала Барби.

– Сперва они женятся, а потом занимаются этим, – говорила она.

Я послушно провела Барби-невесту вокруг воображаемого алтаря рядом с нашим единственным Кеном. У Кена было меньше одежек, чем у Барби; и его суставы гнулись гораздо хуже.

– А она должна выходить за него замуж? – спросила я.

Айрис пожала плечами:

– Обычно это именно так, но не то чтобы на этот счет был закон или что-то такое.

Она показала мне, как Барби занимается сексом с Кеном в миссионерской позиции, и скоро я экстраполировала ее уроки. Со временем сочетания, которые я придумывала, становились все сложнее, и их было трудно исполнить. Я могла включать туда, например, подросшего Скипера или маленькую, гнущуюся фигурку Робина из «Бэтмена», хотя его одежда была нарисована прямо на нем. Не знаю, откуда брались все эти эротические фантазии. Сама-то Айрис была на удивление консервативна.

– Почему у тебя нет бойфренда? – как-то спросила я. – Ведь твоя мама работает по ночам.

Айрис красила ногти ярко-розовым лаком, и в кухне стоял запах ацетона. Так в основном и проходили наши с ней дни – я возвращалась из школы, она доставала из холодильника что-то поесть: колбасу, сыр, йогурт, и я ела, глядя, как она занимается очередным украшательством. Красит ногти, заплетает волосы, наносит косметику.

Айрис остановилась в своем процессе, чтобы обдумать мой вопрос.

– Ой, – вздохнула она, – с бойфрендами столько возни. Им только и нужно, чтобы ты с ними куда-нибудь пошла, а они бы засунули тебе руку сама-знаешь-куда. Вообще-то это отвратительно. – И она, передернувшись, возобновила окрашивание ногтей.

Я находилась в препубертате, у меня еще не выросла грудь, до волос на лобке и первых месячных было еще года два, но, конечно же, я знала, что кроется за этим сама-знаешь-где. Почему это отвратительно? Я в жизни не видела порнографии или голого мужчины, кроме собственного брата, но мне иногда удавалось взглянуть на обложки журналов с девицами, стоящие в аптеке на самых верхних полках. Однажды я засекла учителя математики старших классов, мистера Лоудена, стоящим перед полкой и небрежно листающим их, как будто это было его прирожденным правом – смотреть на голых женщин в ярком аптечном свете, пока мы все проходили мимо со своим сиропом от кашля и рецептами ушных капель. Я видела, как он раскрыл журнал, развернул цветную вкладку и приподнял брови, улыбаясь тайной, тихой улыбкой.

Спустя много лет, когда я открою блог Последний Романтик , я вспомню эти журналы и их обложки. Они предлагали нечто настолько привлекательное, настолько развращающее, что могли стоять только на самых верхних полках, куда дети и женщины просто не дотягивались. Женская тяга к сексу считалась опасной. Сексуальное желание могли выражать только и исключительно мужчины. Отцы моих друзей, учителя, старшие братья. Все те, кто доставал до верхних полок.

Где же, спрашивала я себя уже тогда, была моя верхняя полка? И какие чудеса ждут меня там?

Уилл ушел, и я уже всерьез начала искать Нони, беспокоясь, что она могла заметить наш разговор, и я буду вынуждена объясняться. В том, что касалось нас, ее дочерей, Нони не признавала никаких границ, будь то проблемы с кожей, бойфренды или рабочие перспективы. Ее вопросы, всегда прямые и по делу, были направлены на то, чтобы получить ответ, содержащий достаточно информации, чтобы она могла критиковать нас. Уклонение от вопросов Нони стало среди нас с сестрами своего рода спортом, таким словесным теннисом, в котором Нони всегда удавалось сравнять счет. Я могла только предположить, сколько всего она смогла бы извлечь из истории с Уиллом с его поцелуем.

Но я могла не волноваться. Когда я ее отыскала, Нони стояла одна где-то на краю, не вписываясь в толпу, но совершенно спокойная в своем черном хлопковом платье и крупном хипповском ожерелье. К концу среднего возраста Нони обрела какую-то мистическую самодостаточность, которая выделяла ее из всего представленного здесь богатства напоказ. Она никогда не красилась, ее волосы, которые снова отросли, были длинными, вьющимися и непокорными.

– Ну наконец-то, – сказала Нони, обнимая меня. – Я уж думала, ты заблудилась.

– Я не настолько опоздала! – отрезала я, почувствовав себя одернутой и обиженной, а потом еще и глупой, потому что была одернута и обижена. Я была взрослой. И могла приходить и уходить, когда мне будет угодно.