Тара Конклин - Последний романтик [litres]

Вместе с новым телом я обрела определенного рода силу. Когда я проходила мимо, мужчины сворачивали на меня головы, словно мячик в пинг-понге – туда-сюда. Стало гораздо легче поймать такси, получить в ресторане хороший столик, ну и выпивка, много выпивки, которую мне присылали доброжелатели, как правило, мужчины значительно старше меня. Сначала мне было от этого неуютно. Я этому не верила. Я не верила мужчинам. Я спросила у Рене: «Что ты делаешь в таких случаях?» Это было до встречи с Джонатаном, и я была убеждена, что моя старшая сестра выше базовых потребностей в сексе и восхищении.

– Не обращаю внимания, – ответила Рене. – Никогда не встречаюсь глазами и не пользуюсь косметикой. И у меня в сумке всегда лежит газовый баллончик.

Но у нас с Рене были разные взгляды. Мне не хотелось думать о риске быть изнасилованной. Я знала, что надо быть осторожной; урок человека в машине не прошел мимо. Но теперь мне хотелось мартини на халяву. И немножко развлечься.

И я развлекалась. Это было воплощение великой фантазии перевоплощения каждой пухлой девочки-подростка, которую не замечали, принимали как данность и не отвечали взаимностью многочисленные предметы ее юношеских симпатий. За следующий год я пококетничала и переспала с мужчинами всех типажей, которых вожделела в старших классах и в колледже, – хулиганы, короли школьных балов, плохие парни, президенты класса, спортсмены, – и перешла к другим. Я встречалась с ними по паре недель с каждым, то тут, то там – и переходила на других, но в настоящих отношениях была лишь однажды: с Эли, высоким серьезным практикантом издательства, который сломал ногу, упав с велосипеда, и ему на двенадцать недель наложили гипс. Все это время я покупала ему продукты и туалетную бумагу. Держала его гипс за занавеской, чтобы тот не намок, когда он принимает душ. Его беспомощность и слабость каким-то образом вынуждали меня оставаться с ним, да еще, ко всему прочему, его загипсованная нога и натяжные блоки, установленные над кроватью, делали секс акробатически интересным. Но как только Эли смог снова ходить, закончив курс физиотерапии, я тут же с ним рассталась. Эли плакал.

– Но если ты вынесла все это, – спрашивал он, – почему ты уходишь теперь?

У него были пухлые, чувственные губы и темные брови, с правого края которых виднелся всплеск неожиданно ранней седины. Вообще-то он был хорошим парнем.

– Я точно не знаю, – сначала ответила я. И тут я поняла, в чем проблема. – Наверное, мне просто не хочется, чтобы все было нормально.

Вполне естественно, что я переносила свой опыт в свои поэтические упражнения. Я писала практически только про секс, потому что секс стал самым интересным, что происходило в моей жизни.

Моего преподавателя поэзии звали Кевин Кили.

– Мне нравятся стихи о сексе, – сказал Кевин.

Эмма, почти модель, почти звезда нашей группы, выразительно вздохнула и закатила глаза.

– Но? – спросила я.

– Знаешь, ведь эта идея не то чтобы абсолютно оригинальна. Есть Анаис Нин, Эрика Йонг… – Кевин казался смущенным.

– Сильвия Плат, – напомнила я. – Шэрон Олдс, Эйлин Майлс…

Кевин закивал:

– Да, да. Конечно. Ну и… другие. У тебя симпатичные стихи. Я хочу сказать, такие свежие. И очень честные.

Эмма снова вздохнула, на этот раз громче, и к ней присоединился тихий стон откуда-то с заднего ряда. Я проигнорировала их. В нашей группе было четырнадцать чужих, враждебных друг другу человек, которые работали днем, но имели литературные амбиции, выросшие из личных внутренних терзаний и навязчивой идеи того, что может их исцелить. Такие критики не могли быть лояльными. ( Бездушный. Унизительный. Пустой.) Все они, казалось, ненавидели меня, ну или по крайней мере мои работы. Только Кевин считал, что из меня может что-то получиться.

Я отослала свои стихи о сексе в девяносто девять литературных и поэтических журналов, откуда мгновенно получила отказы, и сказала Кевину, что с меня хватит. Сотый отказ будет уже чересчур деморализующим, слишком символичным. Как я потом оправлюсь после сотни прямых отказов?

Как-то вечером, когда все уже разошлись, мы с Кевином остались вдвоем. Наша группа сидела в здании Нью-Йоркского университета, в помещении, которое, очевидно, было заброшенной аудиторией, слишком продуваемой и опасной для младшекурсников, которые платят за обучение. Стены и часть доски были разрисованы небрежными граффити, а из-под половиц возле единственного треснутого окна выпирало что-то, напоминающее асбест. Во время занятий мы все сидели в пальто.