Тара Конклин - Последний романтик [litres]

– А когда прояснится с ребенком? – спросил Джонатан. – Я имею в виду долгосрочные проявления?

– Ну, возможно, что прямо завтра, – ответила Рене. – Или спустя несколько лет. Мы не знаем, как и когда могут проявиться такие родовые травмы.

Она снова подумала об отце, и том дне на рыбалке, и чертовых червях на крючке, и банке сладкой колы, и о брате Джо. «Я могу бросить, Рене. Не волнуйся», – сказал он ей. Почему люди не думают о той ответственности, которая появляется у тебя, если тебя кто-то любит? Это так ее злило. Как просто было этим мужчине и женщине сохранить своего ребенка в безопасности. Как просто было бы Джо перестать делать то, что он делал. Его зависимость не была необратимой, отчаянной. Просто дурацкие вседозволенность и распущенность. Он мог ловить кайф, когда и как он хотел, и он это делал. «Это так приятно, – говорил ей Джо, – как возбуждение, как секс, почти так же, как влюбленность».

– Вы быстро ходите, – вдруг сказал Джонатан. – Я едва за вами поспеваю.

Рене остановилась.

– Что вы сказали?

– Вы очень быстро ходите.

– Откуда вы… – Рене огляделась вокруг.

Прямо напротив нее, на той стороне улицы, стоял Джонатан Франк, прижимающий к уху телефон. Он помахал ей здоровой рукой.

Движение на улице было интенсивным, и как раз в этот момент между ними проехал белый фургон, заслонив Джонатана, но он проехал, а тот остался на месте. Все еще махая ей рукой. Рене подождала зеленого света светофора и перешла через улицу.

Кайл Морган жил в одном из громадных серых каменных домов на Центральный парк Вест-авеню. Они вызывали в воображении сцены с дамами в платьях с корсетами и кавалерами в крахмальных манишках. Вечные дома, которые переживут нас всех. Я бывала там и раньше – Кайл с Джо дружили со времен колледжа, – но величественность этого места всегда меня поражала.

Привратник в длинной черной ливрее слегка поклонился мне, впуская в несколько затемненный мраморный подъезд и провожая к старомодному лифту с медными кнопками и раздвижной, как гармошка, дверью. Я поднималась вверх, вверх, вверх, и переливающиеся звуки музыки и разговоров становились все громче. Наверху двери лифта выходили прямо в квартиру Кайла.

Там открывалось пространство с блестящими, отполированными деревянными полами и коврами в узорах из огромных желтых роз и голубых гортензий. Стены были увешаны картинами, каждая подсвечена овальной бронзовой лампочкой. Девушка во фраке вручила мне бокал шампанского. Вокруг ходили официанты с подносами розовых, белых и зеленых закусок: рулетики с омаром, сашими из лосося, креветки на бамбуковых шпажках. Где-то кто-то играл на рояле. Я не видела никого из знакомых, только мужчин в костюмах и джинсах, женщин в платьях в обтяжку сложного кроя, ухоженных до высочайшей степени лоска. Вдоль дальней стены шел ряд окон, выходивших на зелень Центрального парка.

Я нервничала. Стоя на пороге праздника Джо, я волновалась за свое стихотворение. Не было ли оно слишком сентиментально, не было ли недостаточно чувствительно? Слишком сексуально, на грани приличия? Кэролайн в конце аплодировала, но я не знала, что могут подумать Джо и Сандрин.

Я всматривалась в толпу, ища Нони и Рене. И где был сам Джо? Всю неделю, прошедшую со дня в Хэмдене с Кэролайн, я думала о брате. Он не отвечал на мои звонки и письма. Мне хотелось верить, что Рене преувеличивала, что с Джо все в порядке, но на ум приходили все новые и новые мелкие случаи. Джо опаздывает на обед, Джо рассеян, Джо с Сандрин напряженно перешептываются. Его красные глаза, натянутая улыбка, и всегда одно и то же объяснение: «Я устал, вот и все. Просто устал».

Наконец я увидела брата. Он стоял возле затейливо изогнутого и раскрашенного экрана, прислоненного к стене. Экран образовывал небольшое закрытое пространство, внутри которого Джо разговаривал с какой-то женщиной. Я заметила их только потому, что стояла у входа, возле лифта – экран прикрывал их от взглядов из всех других мест в помещении. Тогда я всего этого не отметила. Я поняла это позже.

Женщина была юной и очень хорошенькой, с длинными, рыжевато-светлыми волосами, заложенными за ухо, с румянцем на скулах. Она улыбалась и смеялась, запрокидывая голову, показывая тонкую белую шею. Она казалась смутно знакомой, но я не могла ее узнать. Я направилась к ним, и в этот момент Джо положил руку женщине на локоть. Пальцы обхватили голую кожу. Он наклонился – он казался очень оживленным, как будто рассказывал анекдот – и прижался щекой к ее лицу. А затем убрал руку и отстранился. Она снова рассмеялась.