Кристина Клайн - Поезд сирот

Остальные заметили, что я многому научилась, и начали загружать меня работой. Не сказав этого впрямую, Фанни стала давать мне указания вместо Мэри.

– Аккуратнее, милочка, – говорит она, легко проводя пальцем по моей строчке. – Следи, чтобы стежки были мелкие, ровные. Помни, кто-то это потом будет носить, может, долгие годы, пока не проносит до дыр. Любая женщина хочет выглядеть красиво, сколько бы у нее ни было денег в кармане.

С самого моего приезда в Миннесоту меня все предупреждали о том, что впереди ждут страшные холода. Я уже начала это ощущать. В Кинваре большую часть года льет дождь, зимы в Ирландии сырые и холодные. В Нью-Йорке много месяцев стоит противная пасмурная погода и идет мокрый снег. Но с этим местом их не сравнить. Мы уже пережили два бурана. Делается все холоднее, и пальцы у меня совсем не гнутся, приходится отрываться от шитья и растирать их. Я замечаю, что у остальных на руках перчатки без пальцев; спрашиваю, где они их взяли, отвечают: смастерили сами.

Вязать я не умею. Мама не научила. Но знаю, что мне нужны перчатки – согреть негнущиеся, озябшие руки.

За несколько дней до Рождества миссис Бирн объявила нам, что в среду, в день праздника, у нас будет выходной – без оплаты. Они с мистером Бирном уезжают на весь день к родственникам, за город. Меня она не пригласила. В канун Рождества, к концу рабочего дня, Фанни сует мне в руку пакетик в оберточной бумаге.

– Потом откроешь, – шепчет она. – А им скажешь, что это у тебя из дому.

Я засовываю пакетик в карман и бреду по колено в снегу в нужник; там, в полутьме, – в щели в стенах и в двери врывается ветер – открываю подарок. В пакетике пара вязаных перчаток без пальцев из плотной синей пряжи и теплые перчатки из коричневой шерсти. Я надеваю их – Фанни вшила внутрь подкладку из плотной шерсти, а под нее положила в каждый палец мягкий утеплитель.

Как когда-то и Кармин с Голландиком в поезде, женщины эти стали для меня своего рода семьей. Может, я похожа на одинокую домашнюю птицу, которая жмется во дворе к коровам; может, мне просто необходимы тепло и близкие души. А раз Бирны не могут дать мне никакого тепла, я найду его, пусть неполное, иллюзорное, в другом месте – рядом с работницами в мастерской.

К январю я так исхудала, что новые платья, которые я сшила себе сама, так и болтаются на бедрах. Мистер Бирн приходит и уходит в самое непредсказуемое время, я его почти не вижу. Заказов у нас все меньше и меньше. Фанни учит меня вязать, другие иногда приносят собственную работу, чтобы не мучиться от безделья. Как только в пять часов работницы уходят, отопление отключают. В семь гасят свет. Ночи я провожу на своем матрасике без сна – дрожу в темноте, вслушиваюсь в бесконечные завывания вьюги, бушующей снаружи. Гадаю, как там Голландик, вдруг спит со скотиной в стойле и ест из свиного корыта. Очень хочется, чтобы ему было тепло.

В один из дней в начале февраля миссис Бирн неслышно и неожиданно входит в мастерскую. Она совсем перестала за собой следить. Неделями носит одно и то же платье, лиф измызган. Волосы висят сальными прядями, губы растрескались.

Она просит Салли, одну из работниц за «Зингером», выйти с ней в коридор; Салли возвращается через несколько минут с покрасневшими глазами. Молча собирает свои вещи.

Несколько недель спустя миссис Бирн так же приходит за Бернис. Они выходят в коридор, Бернис возвращается и собирает вещи.

Остаемся только Фанни, Мэри и я.

В конце марта (день стоит ветреный) миссис Бирн опять проскальзывает в мастерскую и зовет Мэри. Меня охватывает жалость: да, Мэри злюка, но все же. Мэри медленно собирает вещи, надевает пальто и шляпу. Смотрит на нас с Фанни, кивает – мы киваем в ответ.

– Благослови тебя Бог, деточка, – говорит Фанни.

Мэри с миссис Бирн выходят, мы смотрим на дверь, пытаясь разобрать тихое бормотание в коридоре. Фанни говорит:

– Видит Бог, стара я уже для такого.

Через неделю звонят в дверь. Мы с Фанни переглядываемся. Странное дело. Здесь никогда не звонят.

Мы слышим, как миссис Бирн с шорохом сбегает по лестнице, отмыкает тяжелый засов, отворяет скрипучую дверь. Слышим, как она разговаривает в коридоре с каким-то мужчиной.

Дверь в мастерскую отворяется, я вздрагиваю. Входит полный мужчина в черной фетровой шляпе и сером костюме. У него черные усы, а челюсть как у бассета.

– Эта девочка? – осведомляется он, указывая на меня пальцем-сосиской.

Миссис Бирн кивает.

Незнакомец снимает шляпу, кладет ее на столик у двери. Вытаскивает очки из нагрудного кармана пиджака, надевает на середину носа-луковицы. Из другого кармана достает свернутый лист бумаги, разворачивает одной рукой.