Кристина Клайн - Поезд сирот

– Ну, зато недорого, – говорит она. – Покупать то, из чего ты вырастешь через месяц, не имеет смысла. Думаю, подойдет.

Пальто мне страшно не нравится. Оно даже не слишком теплое. Но возразить я не смею. По счастью, здесь большой выбор уцененных свитеров, я нахожу два своего размера – темно-синий, крупной вязки, и бежевый, с треугольным вырезом. Миссис Бирн добавляет к ним тяжелую, слишком просторную плисовую юбку, уцененную на семьдесят процентов.

К ужину в тот день я надеваю новый бежевый свитер и юбку.

– Что это у тебя такое на шее? – спрашивает миссис Бирн; я понимаю, что она имеет в виду мой крестик, обычно его не видно под платьями с высоким горлом. Она наклоняется, чтобы рассмотреть.

– Ирландский крест, – говорю я.

– Странный он какой-то. Это что там, руки? И почему сердце с короной? – Она выпрямляется на стуле. – По-моему, богохульство какое-то.

Я рассказываю историю креста: бабушке его подарили к первому причастию, а потом она передала его мне, перед тем как мы уехали в Америку.

Две руки – символ дружбы. Сердце – любви. А корона – это верность, объясняю я.

Миссис Бирн шмыгает носом, складывает салфетку на коленях.

– Все равно, есть в нем что-то богомерзкое. Надо бы, пожалуй, запретить тебе его надевать.

– Да брось, Лоис, – не выдерживает мистер Бирн. – Это у нее памятка из дома. Ничего такого.

– Пора бы уже разделаться с этим старьем.

– Он что, кому-то мешает?

Я бросаю на мистера Бирна взгляд – удивительное дело, он за меня заступается. А он мне подмигивает, будто играет в какую-то игру.

– Не нравится мне это, – говорит миссис Бирн. – Вовсе ни к чему заявлять на каждом углу, что она католичка.

Мистер Бирн хохочет:

– Ты на волосы ее погляди. А то не видно, что она ирландка?

– Экое уродство. – Эти слова миссис Бирн произносит одними губами.

Потом мистер Бирн объясняет мне, что жена его не любит католиков, хотя за одного из них вышла замуж. Одно ее утешает, что он не ходит в церковь.

– И это нас обоих устраивает, – говорит он.

Однажды во вторник, в середине дня, миссис Бирн появляется в мастерской, и мы сразу понимаем: что-то случилось. Лицо у нее осунувшееся, переполошенное. Короткие темные волосы, которые обычно уложены тугими волнами, торчат во все стороны. Бернис подскакивает, миссис Бирн машет на нее рукой.

– Девочки, – говорит она, прижимая ладонь к горлу, – девочки! Что я вам скажу! Сегодня обрушился фондовый рынок. Теперь – свободное падение. Жизни многих…

Она осекается, переводит дыхание.

– Может, присядете, мэм? – предлагает Бернис.

Миссис Бирн будто не слышит.

– Люди лишились всего, – бормочет она, хватаясь за спинку стула Мэри. Глаза шарят по комнате – она пытается хоть за что-нибудь уцепиться взглядом. – Нам себя-то теперь не прокормить, а уж вам платить и вовсе нечем, понимаете?

Глаза ее наполняются слезами, она трясет головой и выскакивает из комнаты.

Слышно, как открывается входная дверь, слышен топот ног миссис Бирн по лестнице.

Бернис говорит, чтобы мы возвращались к работе, однако Джоан, одна из двух работниц за «Зингером», резко встает.

– Мне нужно домой, к мужу. Узнать, что происходит. Какой смысл работать, если нам все равно не заплатят?

– Если нужно, иди, – позволяет ей Фанни.

Кроме Джоан, не уходит никто, но весь день мы сидим как на иголках. Нелегко шить, когда у тебя дрожат руки.

Нам трудно понять, что происходит, но по прошествии нескольких недель мы кое-что выведываем. Судя по всему, мистер Бирн вложил в акции много денег, а теперь потерял их. Спрос на одежду упал, многие теперь сами чинят старое – на этом ведь легко сэкономить.

Миссис Бирн стала совсем рассеянной и нелюдимой. Мы больше не ужинаем вместе. Она берет свою порцию наверх, а мне оставляет засушенную куриную ножку или кусок холодной корейки, которая лежит в миске, заплыв бурым затвердевшим жиром; строго-настрого наказывает, чтобы, доев, я вымыла миску. День благодарения ничем не отличается от всех других дней. В нашей ирландской семье его никогда не праздновали, так что мне все равно, а вот остальные ворчат вполголоса: не по-христиански, не по-американски это – не давать людям провести этот день с семьей.

Может, потому, что в других частях дома совсем мрачно, я даже полюбила мастерскую. Каждое утро жду прихода работниц – доброй Фанни, простодушной Бернис, тихих Салли и Джоан. (Всех, кроме Мэри, которая все не может простить мне, что я живу на свете.) Работа мне тоже нравится. Пальцы стали сильными и проворными, то, на что раньше уходил час, теперь я делаю за считаные минуты. Раньше я боялась осваивать новые швы и приемы, теперь мне нравится все новое: заглаженные стрелочкой складки, выточки, тонкое кружево.