Богуслав Когут - Калина

— Вот именно.

— Что?

— Что вернуться нельзя.

— Люди везде одинаковы. Ищут друг друга и отгораживаются, бегут и стоят на месте, размахивая руками, плачут и смеются, любят детей и собак, праздники и развлечения, скучают и боятся смерти, такие же не только везде, но и всегда, тысячу лет назад были и через тысячу лет будут. Только ландшафты существенно отличаются один от другого, только они неповторимы. Архитектура — облик, лицо ландшафта. Самонадеянные люди говорят, что человек создает это лицо ландшафта, но это не так, именно ландшафт создает свою архитектуру, или диктует ее, человек тут лишь посредник, он улавливает замысел ландшафта, угадывает его умолчания и недомолвки, и поэтому архитектура — единственное из искусств, достойное страданий, мучительных поисков, отчаяния и риска; я мог стать архитектором, но не стал им, а раз не стал, то, вероятно, не мог. Люди всюду и всегда такие: хотят быть тем, кем быть не могут, обладать тем, чем обладать нельзя, видеть то, чего нигде нет, слышать то, чего никогда не было; хорошо, что никто из людей не располагает бесконечным количеством времени, если бы так было, жизнь стала бы фикцией, шедевром, от которого нет спасения, потому что шедевр — это абсолютная сытость. Прости, что я несу чушь…

— Нет, что ты…

— Матеуш вот-вот вернется.

— Как бы мне хотелось знать, как все это на самом деле…

— Что?

— То, о чем ты говорил. Как бы мне хотелось знать.

— Никто не знает.

— Ты все же много знаешь.

— Это тебе только так кажется.

Из дома донесся настойчивый телефонный звонок.

— Кто это так звонит? — теряя терпение, проговорила Калина.

«Может, Здися», — подумал Борис, а вслух сказал:

— Поцелуй меня еще раз, Калина.

— Хорошо.

Потом она вырвалась и побежала, сыпучий песок скрипел под ее ногами, неприятно резал слух. Борис быстрыми шагами направился в контору, телефон продолжал звонить. Он поднял трубку.

— Да, да! Лесничество Демболенка.

— Алло! Можно пана Леля?

— Идите к черту с вашим паном Лелем! Он здесь уже не работает.

— Что случилось?

— Рутский вернулся.

Собственные слова удивили Бориса. «Рутский вернулся». Если он поедет в город, примется за памятник, в газете появится заметка: «Известный и всеми ценимый в нашем городе скульптор Борис Рутский после длительной болезни вернулся к своей работе». А следующая фраза будет звучать так: «Победитель конкурса на памятник героев чувствует себя прекрасно, он полон творческих сил». Известные и всеми ценимые художники всегда полны творческих сил и других аналогичных достоинств, которые ничего не значат, но без которых не может существовать известный и всеми ценимый художник, человек, которого мало кто знает и которого никто не ценит, вся его известность — это время от времени маленькая заметка в газете, занимающая столько же места, сколько объявление о браке или сообщение о том, что кто-то оставил включенным утюг, в результате чего пришлось вызывать пожарную команду.

Борис сидел у себя наверху в темноте, слышал, как подъехал Матеуш на мотоцикле, прошел в контору, громко щелкнул выключателем, заскрипел пол, стукнул задетый стул, немного спустя послышалось пение. Матеуш пел довольно редко; мелодия показалась Борису знакомой, да это «Монте Кассино». Почему Матеуш запел песню польских солдат, проливших кровь в далекой Италии под Монте Кассино в эту войну? «Монте Кассино» давно никто не поет, а Матеуш вообще никогда не пел; Борис тихонько спустился вниз, остановился у дверей конторы.

И дальше:

Борис почувствовал, как у него сжалось горло; он никогда не был особенно сентиментален, но вот оказалось, что Матеуш только в тюрьме научился петь; там, в конторе, находился сейчас уголовный преступник Матеуш Рутский, в порядке исключения досрочно и условно освобожденный; заключенный, который банальными словами на чужой мотив рассказывает о своей небанальной тоске, о ней он никогда не говорил, не вспоминал, когда спрашивали, отвечал, что жить везде можно и в тюрьме тоже, жить-то можно, но вот «никто не пожалеет», а ведь он не жаловался, не хныкал, рассказывал о тюремной жизни, как рассказывают о любом деле, интересующем того, кто спрашивает, но для рассказчика несущественном. Борис был этим даже несколько разочарован, думал: «С него как с гуся вода, а я?» Но сейчас Борис понял, что ошибался, не поют с таким чувством песен, которые ничего не значат.