Юрий Асланьян - Последний побег

Вскоре на трапе появился сержант Вострокнутов, заместитель командира караула Рачева. Поднялся на пост.

— Влип ты с этой овчаркой… Зачем вообще в тайгу ходишь? — спросил его Юра.

— Прокладывать следы собаке — значит, играть роль зэка…

— Понятно, — не понял его сержант, — но почему ты это делаешь?

— Потому что я люблю свободу.

В морозильник советского холодильника Гараев попал через полгода после прибытия в Сибирь, когда начался декабрь и температура опустилась до минус 56 градусов. Ну да, там же Оймякон, полюс холода, недалеко… Десять часов на посту в такой мороз, в дырявых валенках… Он вздрогнул от ужаса, вспомнив свои первые ночи в морозном тумане. Именно тогда он начал усиленно заниматься гимнастикой и поэзией. Сегодня он решил все повторить.

Первые четыре часа Гараев читал наизусть «Евгения Онегина» Пушкина. Потом была четырехчасовая пересменка, во время которой он отсыпался в караулке. Следующие четыре часа он читал последовательно: полчаса — Лермонтова, полчаса — Блока, два с половиной часа — Есенина и полчаса — Сергея Маркова: «И не поверит лекарь никогда, не услыхав ни жалобы, ни стона, что меркнет, как осенняя звезда, сверкающая жизнь Багратиона», потом: «В ковригу воткнут синий нож, и чарка алою слезою блестит… Я знаю, ты живешь за малой речкой Бирюсою». И два первых часа последней смены он отдал «библиотеке чертей» — вот они: Эдуард Багрицкий, Михаил Светлов и Дмитрий Кедрин. При этом он махал руками, приседал, отжимался от подоконника и наносил удары по конкретному врагу, представляя перед собой лицо, торс и пах Джумахмедова, потом Белоглазова, последним шел Иванушка Рачев. Итого — десять часов чистой поэзии на память.

В четыре часа утра к вышке подошли три зэка.

— А прочитай еще раз про Багратиона, — попросил один из подошедших.

— Откуда вы знаете про это стихотворение? — удивленно спросил Гараев, выглядывая из окна — раму он держал открытой.

— Каждую ночь слушаем, — ответил другой, — по снегу звук хорошо идет, до самого балка, а там только дверь приоткрыть надо, немного…

— Ну, слушайте! — улыбнулся Гараев и начал читать: «Тяжелый ковш чугунного литья, тускнеющий в прохладе и тумане, выносит молодая попадья в лазоревом широком сарафане…»

Григория тревожили осужденные… Он читал им стихи, но умом хорошо понимал, что они — из другого мира. Этот бежавший зэк, который заплакал на чемодане, когда к нему подошли переодетые в гражданку ребята из роты розыска. Эти подземные бункеры, в которых обнаруживалась одежда, водка и всевозможное оружие, вплоть до самодельных автоматов. Эти разогнутые скобы, вонзающиеся в рамы проигранных в карты постов. Поддельные деньги, бронзовые, медные кольца и браслеты, фиксы, ножи с выкидными лезвиями и необъяснимая разумом жестокость.

Вспомнил свой побег от овчарки… Прапорщик Жуков служил в пятидесятых, был быстр на ногу и на руку: да, он догонял бежавших заключенных с овчаркой, стрелял в спину, убивал и забирал себе деньги, которые находил в одежде. Гараев сухо улыбнулся: «А меня не догнал, прапор, бля…»

Уже через месяц Гараева вернули на кухню — заведующим столовой.

— Лучше честный Гараев, чем нечестный узбек, — объяснил ситуацию командир роты.

Григорий вернулся к светло-серым металлическим столам и котлам. Принес из поселковой библиотеки тургеневский «Дым» и гончаровский «Овраг». Сверяя раскладку, накладные и содержимое склада, он обнаружил, что не хватает около ста буханок хлеба.

Вскоре появился прапорщик Цыпочкин — с белой улыбкой и мягким, черным блеском яловых сапог. Проверил, как наточены ножи. Провел носовым платком по внутренним стенкам котлов и алюминиевых тарелок. Посчитал количество кусочков сливочного масла, плававших в холодной воде бака.

— А это что такое? — тихо спросил он, кивнув на книги в углу пустующего стола.

— Классика, — процедил сквозь зубы Гараев.

— Классика? — удивился Цыпочкин.

Прапорщик был изумлен. Он показывал всем своим видом, что изумлен безгранично.

— Классика — это что такое?

— Классическая русская литература, — ответил Гараев, подозревая, что старшина припадочный. — Ее еще в школе изучают…

— У нас другая школа, ты это еще не понял, урод? — заорал Цыпочкин, сбрасывая книги на пол.

Прапорщик топтал книги яловыми сапогами и продолжал орать, переходя на рычание. Григорий молча смотрел, как бесновался старшина роты. К концу второго года он уже ко всему привык и надеялся только на время.